Грядущий Аттила полностью

Последнее извержение военной мощи и ярости кочевников на земледельческие государства приходится на конец 14-го века и связано с именем знаменитого полководца Тимура (1336–1405). Он происходил из небольшого племени Барлас, участвовавшего в завоеваниях Чингис-хана. Хотя столицу своей империи — Самарканд — он украсил мечетями и дворцами, сам предпочитал жить в походном войсковом лагере, в юрте. За двадцать лет непрерывных войн (1383–1405) его армии прошли кровавым катком по Малой и Средней Азии, Кавказу и Крыму, Сирии и Индии, России и Китаю. Снова мы видим пирамиды отрубленных голов, снова сожжённые поля и сады, снова под ударами катапульт и таранов рушатся стены городов — Дели и Москвы, Анкары и Смирны, Аллепо и Дамаска, Багдада и Чимкента. Но наследники Тимура — династия Тимуридов — постепенно осознали, что крестьяне, ремесленники и купцы могут принести гораздо больше богатств, если их оставлять в живых, и сделались привилегированными правителями земледельческих государств.

Уроки, преподанные миру арабами, викингами и монголами, можно кратко сформулировать таким образом:

Арабские нашествия ясно показывают нам, что взрыв религиозного энтузиазма у бетинцев может послужить мощным катализирующим и объединяющим элементом, дающим толчок непредсказуемой военной агрессии.

История викингов должна научить нас другому: мелкие, но неутомимые атаки бетинцев приводят к постепенному распаду крупных империй альфидов, и отколовшиеся куски становятся лёгкой добычей нападающих.

Характер монгольских завоеваний должен ослабить нашу надежду спастись путём капитуляции: кроваво и страшно монголы продемонстрировали подлинный — глубинный — порыв бетинцев к тотальному уничтожению цивилизации альфидов.

Изобретение — и начало применения — огнестрельного оружия в 15-ом веке изменило баланс сил. Народ, умеющий производить пушки и порох, получал заметный перевес в противоборстве с народом, вооружённым только луком, саблей, копьём. Борьба земледельцев с кочевниками и мигрантами не кончилась — она просто перешла в новую фазу. Для нашего исследования эта фаза важна тем, что в ней народы Бета, терпя поражение за поражением, отступая и раскалываясь, оказываются более доступны наблюдению и анализу. У нас появляется надежда приблизиться к ответу на вопрос: почему бетинцы, не имея уже никаких шансов на победу, продолжали сопротивляться оседанию с таким упорством?

Попробуем же направить наш исторический телескоп туда, где это сопротивление было самым яростным и долгим: на западную границу Великобритании — а потом США — и на юго-восточную границу Российской империи в 17-19-ом веках.

В начале этой книги, в предисловии, я грустно простился с добрыми и благомыслящими читателями, понимая, что мой взгляд на природу человека — на зверя, притаившегося в человеческой душе, — для них неприемлем. Но я не учёл — или намеренно забыл, — о том, что благоразумие и благомыслие, хотя и являются довольно редкими добродетелями, среди учёных встречаются гораздо чаще, чем среди обычных людей. Только человек, уверенно владеющий логическим аппаратом мышления, не допускающий вторжения страстей в умственный процесс, может работать в науке, в частности — в истории; это нормально и естественно. С другой стороны, это неизбежно приводит к непропорциональному сгущению в учёной среде людей, чрезмерно доверяющих выкладкам разума, обожествивших главный инструмент рационального познания — вопрос ПОЧЕМУ?

С их точки зрения, все загадки мироздания могут — и должны быть — вскрыты этим волшебным ключиком. "Понять явление", в их глазах, означает отыскать его причину, или, по крайней мере, найти разряд похожих явлений, полочку, куда его можно было бы засунуть, снабдив подходящей биркой, опознавательным ярлычком. Именно поэтому они так не любят прикасаться к первоосновам бытия: хочу, верю, ненавижу, люблю, вожделею, надеюсь, презираю, страшусь, наслаждаюсь. Там вопрос "почему?" утрачивает свою власть, становится бессмысленным. (Не потому ли учёный так часто бежит от религиозных и философских проблем под уютный навес атеизма и рационализма?)