– Отлично, – мой товарищ отошел от психолога и посмотрел на меня, пожав плечами:
– Вроде живой.
Она пришла на площадь, гонимая каким-то непонятным зовом, желанием. Наверное, Она была здесь из-за своих друзей. Это звучало правильно.
Вид площади захватывал дух. Сколько собралось здесь тысяч? Всё это напоминало море в грозу, бушует, шумит, сотрясает берег своими волнами. В центре площади над всеми на толстом гранитном столпе высился ангел, держащий в руках крест. С грустью смотрел он на палаточный лагерь, разбитый под ним. Границей толпы стало здание дворца, военного штаба и неприветливые щиты жандармов, окруживших район. Скоро что-то должно произойти – даже дождь перестал лить, давая возможность разжечь большие костры. Их черный дым зловеще выделялся на фоне ночного неба, полностью покрытого тучами. Все ждали.
– Я был изгоем. До 18 лет одинок. Никакой близости, и это на фоне любовных успехов сверстников. Одиночество убивает. Если бы так дальше пошло, я бы стал геем, наверное.
– Фу, блин, зачем мне вот это знать? – скрипучим голосом завопил Фиолет.
– А что такого? Для кого-то это и есть счастье. – серьезно ответил мой товарищ. – Я хотел быть близок хоть с кем-то. Я хотел любви, потому что весь мир только о ней и говорит. На что мы пойдем ради собственного счастья? Разве будем идти не до конца?
– М-да, тяжкие думы ты нам подкидываешь, – пробасил Гумбольт после короткой паузы.
– Ладно, давай сворачивай тему, тошно мне, – с какой-то грустью сказал Фиолет.
– Хорошо. Только никому, поняли?
– Естественно.
Через минуту около костра появилось «мрачное лицо». Фарго будто испарился.
– Всё строишь из себя душу кампании?
– Эй, Клык, а что заставит тебя плакать? – спросил мой товарищ.
– Чего?
– Ну ладно, есть же что-то, ты же не чёртов герой, сам про это говорил. Ну там, одиночество, потеря близких…
– Ну и вопросы у вас… А тебе зачем?
– Просто разговор такой пошёл.
– Бабы вы… – он почесал голову. – Ладно, скажу. Чего бояться-то? Про мать свою я вспомнил. Если бы встретил, то не смог бы сдержать себя в руках. Мой отец был военным, тем ещё ублюдком строевым. Из-за него я никогда не видел свою мать счастливой. Колотил он ее страшно. А увидев меня сейчас, она бы точно радостней не стала. Хорошо, что она умерла.
Он встряхнул головой и резко бросил:
– У нас проблемы.
Мой товарищ кивнул головой:
– Ничего вы без меня не можете.
– А это кто?
– Сын мэра.
Глаза Клыка загорелись, но прежде чем он что-либо сказал, мой товарищ схватил его за плечо.
– Не смей, Клык, не смей. Идём.
Клык медленно перевел взгляд на него, будто сомневался в его психическом здоровье. Посмотрев на руку на своем плече и острый взгляд, направленный на него снизу вверх, он высунул язык, слегка прикусил его и наконец, ответил мягким тоном:
– Да, идем, идем.
– А мы нужны? – крикнул Гумбольт, показывая на меня и на себя.
– Естественно, куда же я без мушкетеров? – рассмеялся товарищ.
Но перед тем как мы отправились в путь, со второго этажа донёсся крик:
– Сейчас Писатель будет говорить! Прямо со сцены!
Мой товарищ весело посмотрел на меня:
– Ну что, на балкон?
Мы все поднялись по мраморным ступеням, прошли через большую залу, обклеенную обоями с французскими лилиями, и вышли на большой балкон. Тихий дворик у наших ног и громкий крик тысяч на площади впереди. Её не было видно за домами, но ее свет ярко освещал ночное небо. Микрофон заскрежетал над городом с погашенными окнами, и раздался знакомый с надрывом голос писателя:
– Мы вынуждены признать, что за последние несколько тысяч лет мы, люди, так и не смогли ничего изменить. Ни в нашей природе, ни в мире вокруг. Ни одна идея, ни одна концепция, посвященные улучшению жизни человечества, так и не смогли выполнить своей главной задачи: объединить. Они только сделали границы между нами ещё чётче. С изобретением денег мир стал делиться на тех, у кого они есть, и на тех, у кого их нет или недостаточно, с изобретением правовых систем мы стали делиться на тех, у кого права есть, и тех, у кого их нет или можно отнять. Ни один из великих людей, как бы он ни был велик, так и не смог изменить нас, не сумел научить нас чему-то важному. Их слова стали доступны и понятны только для единиц. И настало время сказать правду: мы провалили экзамен. Мы не смогли создать мир, который был бы лучше тех, что мы уже наблюдали в природе. Мы потратили всё время на борьбу со своими страхами, но так и не победили их. Потому что боролись друг с другом, громко крича: «Я не боюсь». И эти слова были ложью. Мысль о том, что после смерти ничего нет, пугает нас до сих пор больше, чем каждодневные проблемы, проблемы сегодняшнего дня, которые не решаются и отравляют единственную гарантированную нам вещь в этом мире – жизнь. У нас до сих пор нет мужества открывать свои сердца и помогать ближним без оглядки на что-либо, делать это просто так. И даже ради своих богов мы так и не смогли сделать это. Выйдите на улицы всего мира и скажите: «Да забудем мы распри между странами ради Всевышнего!» – и ничего не произойдёт. Идеи работают только тогда, когда они нужны.
