Настало время сказать самую страшную правду: в том, что современный мир таков, виноваты не только наши предки и власть имущие. Виноваты в этом мы. Сейчас старые ушли, настало наше время, а мы? А мы оказались не лучше отцов. На нашу долю выпал век величайшего безразличия и преступного бездействия, вернее, мы сами его сделали таким. Да, мы не святые! Мы не лучше наших предков. Не умнее и не сильнее, раз ничего не смогли поменять. Но мы можем сказать правду. О себе и мире вокруг. И принять её, какой бы жестокой она не была. И тогда мы сможем увидеть привычный мир с другой стороны, глазами других людей. Ведь к счастью, деления на добрых и злых людей в мире нет, и это дает нам шанс понять друг друга. И только тогда у нас появится надежда на то, что мы сделаем XXI век чем-то лучшим, чем то, что мы уже видели в своей истории.
Искусство – одно из лучших вещей, созданных человеком, ведь оно говорит нам правду. Написанное несчастными людьми, оно является криком о помощи, проходящим сквозь века, подхватываемое людьми из разных эпох, крик о помощи друг другу. Это самое человечное, что у нас есть. Так давайте будем говорить друг другу правду и принимать её, давайте всем миром будем говорить и договариваться, будем людьми, а не солдатами, бросающими бомбы по приказу негодяев!
Оглушительный крик вывел меня из транса. Кричала площадь, кричали из окон, подвалов и колёс обозрения в парках. В тот момент весь город поднял головы вверх, слушая голос, будто раздающийся с небес. Этот голос напомнил нам о том, о чём мы все предпочли забыть, переложив ответственность на нечто мифологическое и придуманное, такое как государства и нации (если же это не было придуманным, то тогда Гитлер был прав, без конца скандируя в своих безупречных с точки зрения ораторского искусства выступлениях идеи о расовом неравенстве), т.е. на этих «всесильных мира сего». Мне захотелось пожать Писателю руку. Это был его звездный час.
– Ох, ну он и выдал! – закричал и зааплодировал Гумбольт.
Наша компания присоединилась к всеобщему ликованию. Апофеоз торжества был достигнут. Спустя минуту мой товарищ обратился ко мне:
– Сможешь ли ты посмотреть на этих людей и с гордостью сказать: «Это моё поколение»? Думал ли ты, что этот момент настанет.
Вы сможете узнать о событиях той ночи из газет (будто вы их читаете). Нет смысла их рассказывать, это не урок истории, это просто воспоминания. Они путаются, теряются, преобразовываются фантазией… Это было тяжело, очень тяжело.
Я потерял своего товарища на полпути к площади – под ударами жандармов пала ближайшая к нам баррикада и бегущие люди разделили нас. Пришлось искать пути самому.
Часть города была заблокирована «восставшими» – так они себя стали называть. Вокруг неё – оцепление из угрюмых людей в касках. Но оно не сильно помогало – люди всё равно находили лазейки, и количество протестующих росло с каждой минутой.
Я скрытно пробирался дворами, прячась от света фонарей и быстро перебегая улицы, сразу же заныривая в ближайшие дворы. На одной из улочек я столкнулся с группой мятежников, которую теснили жандармы. Я предусмотрительно не вышел из двора, а спрятался за аркой. Кто-то разбил ближайший фонарь камнем. Я прижался к шершавой стене, чувствуя левой рукой поросшие мхом крошащиеся кирпичи дома. От асфальта веяло сыростью. Хорошо, что дождь не идёт. Жандармы сломили сопротивление протестующих и погнали их по улочке. Крики, топот проносились мимо моей арки, я периодически вздрагивал, думая, что сейчас из-за угла ко мне выпрыгнет кто-то. В любом случае, это была бы неприятная встреча. Но всё обошлось.
Стало тихо. Я выдохнул большое облако пара, вздохнул поглубже и быстро вышел из-под арки, пересекая улицу. Всюду мусор, осколки, деревянные доски из скамеек, железные листы, «выпотрошенные» мародерами машины. На проезжей части лежали несколько людей. Над одним из них склонился жандарм, которого я сразу не заметил.
– Парень! Вали отсюда! – крикнул он, поднимаясь.
Я подпрыгнул от неожиданности и замер. Он был от меня достаточно далеко, я бы смог убежать. Его дубинка осталась лежать на асфальте, другого оружия при нём, видимо, не было. Он был один. Я зачем-то спросил:
– Как мне попасть туда? – и показал в сторону главной площади города.
– Парень, вали, вали давай! – устало сказал жандарм. – Я тебя не видел.
Куртка на нём одета на один рукав. Черная рубашка на освобожденной руке порвана ниже локтя. Я сделал пару шагов к нему. У лежащего у его ног человека черной тканью была перевязана рука.
– Я не могу, там мои друзья!
Жандарм замотал головой:
– Мать твою, у нас есть четкие приказы, скоро там уже ничего не будет! Не лезь туда!
Я замотал головой:
– Не могу.
И сразу же пошёл к ближайшему входу во двор.
– Там тупик! Тебе сюда!
Я обернулся: он показывал на арку рядом с собой.
