Через несколько дней Ярослав позвонил ему. Зарёв находился на своей дачи на склоне Финского залива, где продолжал своё восстановление. Вышел из дома и смотрел на серый пейзаж. Высокая трава, почему-то еще не пожухшая вместе с остальной природой, по пояс трепетала на ветру.
– А вы на работу вернетесь?
– Думаю, что в ближайшее время, нет, – блекло отвечал поэт в трубку. – Слушай, Ярослав, я ведь тебе так и не отдал кое-что. Мой стол еще на месте стоит?
– Конечно.
– Там в верхнем ящике есть для тебя подарок, завернутый в бумагу с оленями. Я ведь тебя так и не поздравил со вручением премии.
– Ох, спасибо большое. Знаете, без вас бы у меня ничего не получилось, вы для меня главный учитель.
– Не наговаривай на меня, ты талантлив и… и молодец. Помни о том, что… – он замолчал и издал тихий сдавленный стон. – Носи… с удовольствием мой подарок.
В свое время, Людвиг Витгенштейн заметил, что выражение «смысл жизни» не имеет смысл с точки зрения языка. Ибо смысл может быть только у конкретных вещей, в данном случае – у составляющих жизни. Но его не может быть в целом, ведь тогда мы выбрасываем конкретные вещи, в которых этот смысл покоиться.
Зарёв почувствовал, что тело предало его. Но это было оправданное предательство: всю свою жизнь он не обращал внимание на неудобство, стужу и палящее солнце, думая, что и как всякий романтический герой сможет выдержать всё это.
– Ладно, я пойду в дом, ветер крепчает.
– Хорошо, я еще вечером позвоню.
– Пока, Ёжик… прощай.
Он остановил звонок, опустил руку с телефоном и отпустил его, смотря вперёд. Сколько лет он гнал сам себя вперед, гнал мрак от себя, не давал себе ни минуты покоя. А теперь он понял: всё, момент настал. Тело само подсказывало ему, что сейчас будет: пришло время умирать. И с неким стоическим чувством, присущим героям былых времен, он выпрямился и поднял голову вслед за махом крыла чайки. Он чувствовал, как холод и онемение от грядущей катастрофы расползаются по нему. Но он был спокоен. Сейчас он уже был готов это принять. Он упал с пригорка вперед лицом и сразу же распластался в высокой траве. Его лицо уткнулось в мокрую землю, и поэт несколько секунд смотрел на нее, пытаясь понять, о чем это? Знакомая тень пробежала в его глазах, и спаситель испустил дух.
И мир остановился от Калифорнии до берегов Невы.
Смотри.
Как по её губам стекает терпкий сок,
Как руку запускает он в его густую шевелюру,
И как весь спорт становится безногим,
Не в силах встать с своих трибун.
И наши мириады слов закроют
Время,
Ночь,
Её дыханье
И чистотой пронзительные утра дни.
Молчанье.
Трава всё также беспокойно колебалась на ветру. Спуск опустел.
Николай Зарев умер в конце ноября от второго инфаркта. На его могиле была серая-серая фотография.
Here am I floating in my tin can;
A last glimpse of the world.
Planet Earth is blue and there's nothing I can do…33
«Space Oddity» David Bowie/Chris Hadfiled.
25 ноября.
Мы все живем на этой планете, застрявшей на окраине чего-то огромного и бесконечного. Смысла для нас в этом нет. Мы уходим быстро, а что потом? Скорее всего, ничего. Истории про Богов и Вальхаллы – плоды человеческого страха перед неизвестным. Наука уже провела параллели между мифами, верованиями и религиями различных народов и различных времен. Скорее всего, там нет ничего. Просто конец. Страшно, очень страшно. А время идёт. Ещё вчера вы закончили школу, а уже прошло пять лет. Или больше? Помните линейку в первом классе? На вас был пиджак маленького размера или банты в волосах, вам их сделала мама перед выходом. Помните, как держали в руках цветы в тот день? Это так реально и так далеко, осталось где-то там, позади, там, куда мы уже никогда не вернемся. И вот наш поезд мчится вперед, плачь, не плачь, он не сбавит скорости, не сделает остановки.
И может, хоть кто-то из нас обретет своё счастье?
Девочка-солнце жила в городе под названием Любовь. Когда она говорила людям об этом, то все ахали: «Это же так далеко!» Но девочка-солнце знала, что это не дальше соседского дома, что стоит напротив.
Она любила голубое небо, шоколадное мороженое и воздушные шарики. А ещё она очень любила танцевать, это была её стихия. Так говорили все вокруг. Она точно не знала, что такое стихия, и почему её танец сравнивали именно с этим словом, но люди говорили это обычно с каким-то восхищением в глазах, это было явно хорошее слово. Она была уверена: танец – это часть её, а она – часть танца. И всякие стихии были здесь лишними.
Она была всегда сама собой. Некоторые этому удивлялись, но многие просто не обращали внимания. Эти многие были грустными и из-за чего-то постоянно бежали по улицам. Никто из них даже не ходил вприпрыжку. Девочка-солнце знала, что более весёлой походки не существует, поэтому ходила так всегда.
Старики смотрели на неё с какой-то особой улыбкой, они называли это ностальгией. Девочка-солнце не знала, что это такое, но ей казалось, что внутри этих людей просыпался ребёнок, который так же вприпрыжку скакал рядом с ней. И она ему улыбалась.
