Я пытался заснуть на кухне. Вот только не получалось. Я поднял голову, откинулся на спинку стула и смотрел в тишину. Никому не было дела до меня.
Её распущенные огненные волосы всегда пахли лавандой. Только я не чувствовал этого сейчас. Я был один на этой темной кухне посреди темного моря слез. А кто мы без боли? Счастливые, беззаботные и капризные дети. Не знающие цену ни шоколадке, ни жизни. Представляете, а ведь кому-то никогда не говорили, что его любят. Я не делал этого. Оттого, возможно, и не спал. И вы тоже не делали этого.
Я думал, что та ночь не станет для меня откровением. Как же я ошибался.
Почему так тихо вокруг?
Всё это было одним большим кладбищем.
-–
Осень выдалась особенно паршивой. Почти все кашляли, обматывались шарфами, редко поднимали глаза на прохожих. Неужели климат стал меняться в ещё более худшую сторону?
Все в зале замолчали. Подмостки, освещённые несколькими прожекторами, пустовали. Включённый проектор освещал большое белое полотно позади сцены. Ряды тонули в гуле разговоров: каждый что-то шептал, но мало слышал других. Главный редактор газеты, сидевший на первом ряду и хорошо видный Ярославу, был сегодня особенно напряженным: его лицо казалось спокойным, но глаза хаотично бегали по залу, он даже не замечал, как периодически начинал грызть ногти прямо во время разговора с окружающими. Он тоже не знал, что сейчас будет. После временного ухода Зарёва всё стало неопределённым и хаотичным. Вожака в стае не стало, и стая вот-вот разбежиться по своим норам. Грустное зрелище.
– Эй, Ёжик, идём сюда, – позвала его Маша, подняв руку вверх со своего места.
– Да, да, – рассеянно сказал Ярослав про себя, поняв, что задержался на пороге, не решаясь входить. – Иду.
«Наверное, про стаю и вожака, я что-то перегнул».
Сегодня в актовом зале редакции собралось порядка полусотни человек. Ведущие работники, спонсоры, партнеры, журналисты. Первые лица казались какими-то потерянными, взъерошенными, будто отходящими от сна. Царила атмосфера дрожи и тусклости. А может быть, просто на зал так падал свет. И разговоров было, что о будущем газеты, да сердечном приступе Зарёва несколько месяцев назад, после которого его никто не видел. Цвета вспоминали мало, в последние годы он отдалился от всех и… Это была глубокая, личная грусть, не для всех. Ярослав даже не с первого раза услышал, о чём спросила Маша.
– А, что?
– Как ты, Малыш? – с улыбкой спросила она.
Её лицо стало еще более щекастым, контуры объемного живота сильно выделялись, обтянутые ее оранжевой кофтой.
– Я хорошо, а вот ты-то как? Такая большая уже, помню, когда чуть-чуть проступал всего!
– Угу, растём. В прошлом месяце узнали, что будет мальчик, – она заботливо провела рукой по животу, смотря на него. – Думаем, назовём его Колей или Константином. Да, мы с тобой давно не виделись.
– А где же счастливый отец?
– Даня пошёл с Германом переговорить, главным редактором. С работой что-то не очень в последнее время, пошёл узнавать, может он что предложит. Сегодня сюда даже пришла Сирень, он видел её в холле.
– А я не верю.
– Во что?
– Что у тебя уже ребенок будет, это же просто… фантастика. Еще вчера будто я спал у тебя на кухне в один из первых приездов. И твой этот кот Элвис каждый день в пять часов утра уходил от тебя, шёл на кухню и требовал еду почему-то именно у меня, – он рассмеялся. – А потом между делом к нам Антон забежит… М-да…
– Да… я тогда любила тебя, – с грустью сказала Маша, посмотрев на Ёжика, а потом опустив голову.
Ярослав замер:
– Ты… – произнес он, не в силах продолжить.
– Ёжик, знаешь, всякое было… И я сейчас, – неуверенно начала она, но её перебил голос конферансье со сцены.
Зарёв стоял за кулисами и сверху вниз смотрел на Лену, завязывающую на нём шелковый шарф. Он улыбнулся, наклонил голову и поцеловал ее в лоб.
– Да подожди ты, – в азарте боя с тканью сказала Лена, – Не мешай.
– Ладно.
Поэт поднял голову. Его знакомый гитарист, сидящий на комбоусилителе, поднял большой палец вверх. Николай кивнул в ответ.
– Вот и всё… – Лена на шаг отступила. – А что, очень хорошо. Тебе идёт этот темный костюм. А с шарфом и тростью, выглядишь как настоящий граф.
– La guerre n'est pas une courtoisie, mais la chose la plus dégoûtante de la vie32.
Лена молча обняла его. Ей было страшно. Николай знал об этом, поэтому поцеловал ее в макушку, положив руку на ее плечи:
– Ты самая бесстрашная девочка. А еще тебе больше идёт быть с длинными волосами.
Она подняла голову:
– Я знаю, но надо же в своей жизни что-то иногда менять.
– Уж лучше это.
– Да, чем что-то другое.
Влюбленные улыбались, они всё знали и принимали. Так в чём же искра? Сложно сказать, а говорить «они подошли друг другу» не хочется, ведь что это такое? Адам нашёл свою Еву, что скрывалась от него среди нашего рода? Нет, не хочется, ведь какой тогда смысл продолжать писать?
