Художница должны была ждать около Адмиралтейства. До встречи оставалось тридцать минут. Я сидел на гранитной набережной около моста у Дома Книги и смотрел в воду. Вот и всё. Настало время сказать правду. Я достал листок, ручку и написал, не щадя себя:
«Да, этот человек, оставшийся сидеть у моста через реку со свинцовыми водами, лжец. Он врал себе. Размышлял о верности и любви, но сам сменил не одну красотку в Танжере и так и не решился взять на себя ответственность за отношения, оставив их в неопределенном состоянии до самого конца. Он порицал современную культуру, но сам хотел стать ее частью, он хотел примкнуть к «красивым людям». Он говорил, что его стихи нигде не нашли пристанища, но все песни его группы написаны именно им. Он не знал, что делать и кем быть, поэтому так и молчал и крутил головой по сторонам, стараясь сохранить своё положение. Он думал о предателях, которые его окружают, о людях, которые бессердечно манипулируют людьми, но и сам оказался не лучше их в бездействии своём. Он самый лучший человек – лжец, что в самом конце решил рассказать правду. Надеюсь, с ним всё будет хорошо.
Берроуз в своём творческом завещании просил пробить дыру в Большой Лжи. Пробить за него. Пробивать так же, как пробивал её Аллен34 – одним фактом своего существования, существования такого вольнодумства и свободы, заключенных в одной голове. Эта книга пыталась пробить дыру в Большой Лжи другой ложью.
Грязь… Солнце… Дождь… И снова Грязь. Удалось ли разорвать этот круг? Ведь что-то невозможно смыть с себя. Например, холод ее руки или осознание того, что не смог помочь, когда мог. Никто бы не смог, а ты мог. И не стал этого делать. Что еще ты можешь не сделать, только потому, что не захочешь? И сколько из этого принесет тебе потом боль? Сколько из этого принесет боль другим? А что делать, когда закончатся все книги и все песни будут написаны и прослушаны? Что ты сделаешь тогда? Когда закончатся сеансы во всех кинотеатрах мира, потому что нечего будет показывать – ВСЕ уже видели ВСЁ. Останется только одно – говорить самому».
Я держал Её на руках под дождем, холодную и недвижимую, а моё сжавшееся от боли сердце заставило моё тело дрожать.
– Как же так, как же так…
Будущее без Неё проносилось у меня перед глазами. Оно несло в себе множество перемен и понимание того, что я не успел сказать Ей самого главного и единственно важного. Но было поздно. Я один.
Неожиданно Она всхлипнула. Я застыл. Её губы стали беззвучно двигаться. Она закашляла. Из Её закрытых глаз покатились слёзы.
– Ты… – Я не знал, что сказать. – Ты же замёрзла, сейчас…
Обернул Её в своё пальто. Она прижилась ко мне головой и плакала.
– Тихо, тихо, не плачь, только не плачь. Теперь всё будет хорошо, теперь всё будет хорошо. Я люблю тебя, слышишь? Люблю тебя, не плачь, не плачь…
И я понёс Её по темным улицам. Лужи хлюпали под ногами. Она дрожала от холода, а я от потрясений. Она обняла меня ослабевшими руками. Дорога впереди была свободной.
В то ранее утро мы сидели с Ней на кухне творческой квартиры на одном кресле и пили чай. Её рану на голове перевязали, горячий душ согрел её. Она осторожно отпивала из горячего бокала. Её рыжие волосы пахли лавандой. Я смотрел в окно и думал о том, как всё это было реально – её смерть, моё одиночество, возвращение товарища, сломанные судьбы и моё желание уйти. То, что произошло, было чудом. Господь услышал меня. Я обнял Её за талию, чувствуя, как привычное тепло обжигает меня вновь.
Она повернулась ко мне, сонная и немного рассеянная:
– Хороший чай, я люблю такой. Лесные ягоды… Вкусные.
Я наклонился к Ее волосам, прошептав:
– Я люблю тебя.
И Она улыбнулась.
У Неё очень мягкая и притягательная кожа. А в руках Она держит фарфорового бегемотика.
С неба пошёл снег. Эта история подходила к концу. Я подошёл к ограде канал и достал фото с её руками, посмотрел на него. Это было как вчера. В памяти раздается её смех. Я разжал пальцы.
– Прощай.
Фотография медленно падала вместе со снежинками в воду. Течение подхватило её и потащило от меня прочь. Она ушла. Каждый раз Она уезжала в слезах и с разбитыми надеждами. Теперь этого больше не будет.
– А я уж не думал, что вот так в ноябре и снег пойдет, – раздался рядом знакомый голос.
– А?
Рядом со мной стоял Великий писатель, опершись на ограду и смотря на крышу Дома Книги:
– Я тебя помню, как там у вас?
– У нас? – до сих пор не отойдя от своих печальных размышлений, спрашивал я.
– На квартире, в среде, в барах. Все благоразумные люди там уже не появляются.
