И сердце ее наполнялось горькой любовью.
И словно пепел падал с небес, пепел старого доброго мира, который они не смогли сохранить. А ей еще было уготовано место в этом мире. Зарёва уже не было, а она всё продолжала жить. Не было Златоусцева и Цвета, но она всё также была жива. У Маши случился выкидыш сразу после новостей о Коле. Все тяжело переживали эту новость. Она нашла утешение в религии. Через два года у них с Берком родился мальчик. Они считали его вторым своим ребенком. Издательство и газета закрылись, жена Златоусцева стала писать женские романы, а Цвета – повторно вышла замуж, потом развелась, снова вышла и развелась. Сейчас она готовится к очередной свадьбе. Вильгельма с почестями похоронили в его родном Бонне. А Лена просто куда-то исчезла. Так бывает с людьми, они пропадают из жизни. А Сирень никуда не пропала. Она была всё такой же девочкой с живым умом и сердцем, чувствующим слишком много для такого создания. Она смотрела на тихо падающий снег. В детстве она любила смотреть на него, могла заниматься этим часами. Она любила многое.
Плакал её голосок.
Такие истории следует заканчивать чем-то хорошим, добрым.
– Он ведь ещё вернется, да? – спросила она у кота.
И тот снисходительно улыбнулся.
– Ну, да, вернется… – тихо прошептала Сирень среди белого-белого снега.
Он вышел из здания вокзала в восемь часов утра. Посмотрел по сторонам на оживленные улицы, не зная куда идти. Но это мало его беспокоило: он знал, что его где-то ждут.
-–
Через неделю я вернулся в Танжер. Первым дело снова пошёл к пляжу и опустил ноги в соленую воду. Здесь всё также ослепительно светило солнце и всё также ходили загорелые беззаботные люди. Здесь ничего не менялось.
За месяц написал своё первое настоящее произведение. Не заставила ждать себя его презентация. Я надел джинсы, потрепанный свитер, кеды и вышел на маленькую сцену одного из многих кафе в этом городе. И начал:
– Сердце лежит. Рядом нет ничего. Оно бьётся, оно настоящее. Будто само по себе живёт и не знает о том, что можно жить по-другому: не в отрыве от тела. Нет защиты, оно уязвимо. Воспользовавшись этим, камень, что долго смотрел на него с высоты, спикировал вниз, накрывая черной холодной громадой горячую плоть. Мгновение – и сердце раздавлено, под камнем видно его: оно не бьётся, оно стало плоским. Кровь растекается по пространству, в котором нет ничего.
Это МЕРЗКО, ТОШНОТВОРНО.
СТРАШНО.
Местные что-то поначалу кричали мне, видимо, не понимая, что я говорю, но мне было всё равно. Мой слог набирал обороты и вскоре всё кафе замолчало, внимая захватывающей музыке слов. Слово, если оно настоящее, мощно звучит на всех языках, сотрясая стены привычного невзрачного словоблудия и оскуднения. Оно несет энергию, силу, саму жизнь. Впервые в жизни я упивался своим словом, хоть оно и было лишь о боли моей и страдании.
В порывах истового излияния души я поднял глаза и в клубах сигаретного дыма увидел свет. Он тонким лучом разрезал пространство, и я услышал гудки паровоза. Это был перрон, заполненный людьми. Да, ошибки быть не могло, я узнавал своды родного Московского вокзала. Предо мной проходили толпы людей, все они собирались вокруг единственного поезда, стоящего у центральной платформы. Из окон купейных вагонов людям махали знакомые лица: губы Цвета не переставая, широко улыбались, маленькие глаза Златоусцева сияли в отблесках этого божественного сияния, статная фигура Мирона по-детски подняла вверх обе руки, не потеряв своей прусской хватки, Вильгельм торжественно тряс над головой скрипкой, словно это был гусарский палаш, а щёки Маши как всегда заливались самым звонким на свете смехом, и даже серьезность Берка куда-то исчезла. Весь город пришёл попрощаться с ними и поблагодарить за всё. Над вокзалом грохотал салют, люди несли разноцветные флаги, хлопушки с конфетти, цветы и все были счастливы. На это всё, обняв свою, бесспорно прекрасную Елену, смотрели серые глаза Зарёва. Его руки были теплыми, а настроение безоблачным. Все были вместе.
Скрипнули колеса и поезд медленно тронулся. Крики усилились, и я, переполненный чувствами, обливаясь слезами, начал махать им со своей сцены. А они рассеянно смотрели на провожающих и улыбались. «Прощайте! Прощайте! Прощайте!» В последнем вагоне я увидел Её. Она смотрела на меня и слабо покачивала ручкой. Ей было грустно расставаться, но Она улыбалась. Я подмигнул ей. У нас было особенное свойство сходится вновь. Я был спокоен. Поезд удалялся, а я так и стоял до тех пор, пока вагоны не скрылись в дали. А потом окинул взором свою публику и принялся за свою работу, словом раскрывая сердца людские навстречу чистому сиянию любви.
«Когда ты поймешь, как идеален этот мир, ты запрокинешь голову и рассмеешься, глядя в небо».
Гаутама Будда.
