– Да там и нет никого, – с горечью сказал я, и оперся на ограду рядом с ним.
Подумать только, а писатель неожиданно оказался ниже, чем я думал.
– Многих потерял? – тихо спросил он, продолжая смотреть вверх.
Я хотел ответить, но слова застряли в горле. Я кивнул головой.
– А… вы?
Писатель улыбнулся и повернулся ко мне:
– Да мне-то уж чего… Я и так потерял стольких… Кажется, я свыкся с этим, – он взял в руку конец своего красного шарфа и посмотрел на него. -Мне этот шарф, например, подарил мой учитель. Подарил и замолчал навсегда. Я был последним, кто с ним разговаривал.
Писатель поднял глаза на меня:
– Он научил меня многому и сказал одну великую вещь: если трудно, то напиши об этом, расскажи. Не надо молчать, все молчат и вот, что мы имеем. Надо говорить, словом путь освещать человечеству.
– И вам это помогло.
– Да, еще как. Я так первую популярность приобрел, людям откликнулась моя боль. Я был не один. Так я и окончательно решил стать писателем, – он отпустил шарф и вновь оперся на ограду. – Он любил стоять вон в том окне. Если видел кого-нибудь из знакомых, то махал. Прямо даже если в этот момент у него шло совещание и, он расхаживает перед окном туда-сюда, думает, останавливается и видит, например, меня. И его улыбку видно отсюда. Хотя он редко улыбался, печальный был человека. Его Зарёвым звали, знаешь такого? Или ваше поколение уже всё позабыло?
Я внезапно рассмеялся:
– Ох, извините, извините… Я просто так часто слышал его имя, что…
Писатель смерил меня взглядом:
– М-да, парень, тяжко тебе. Говоришь, многих потерял… хм… Ты мне напоминаешь меня.
– Я и Её потерял.
– Её? – взволновано посмотрел на меня собеседник. – Ну, да, ну, да. Что делает еще нас всех настолько печальными.
Он посмотрел на тяжелые свинцовые воды канала, поднял голову к серому небу и снег сменился дождем. Но мы не спешили уходить.
– Езжай ты отсюда. Тут всё проиграно, всё. Пока что. Уезжай и напиши. Напиши правду, не только Грязь и ложь. Напиши о хорошем. Долг каждого писателя непременно состоит и в том, чтобы в сотый раз ответить своим современникам на вечный вопрос «что есть жизнь?» Что в ней есть такого, за что стоит ухватиться, к чему идти и чем же являлись долгие годы лишений в жизни каждого, зачем им быть, если всё могло сложиться более радостно? И вот, из века в век, мы вместе бьем по букве алфавита, составляя старые слова в новом порядке, не жалея ни свои жизни, ни жизни наших близких, периодически поворачиваясь к окну и всматриваясь в непроглядную мглу, чтобы в первую очередь ответить самому себе: зачем и о чём всё это?
В этот момент я понял насколько он высок.
– А… расскажите мне о нём, о Зарёве. Каким он был?
Малыш Ёжик сжал губы, покачал головой и посмотрел на меня:
– Он был человеком. Это его и сгубило. Пойдем, я знаю тут одно прелестное кафе с хорошей музыкой и кофе, а эти две вещи в наш век сложно найти…
И он рассказал мне. Рассказал про Колю Зарёва и его давнюю дружбу с Антоном Цветом, про четыре левых часа и триумф в печати и музыке, про Сирень и его любовь к ней, про депрессию и этот город, полный чудес и замечательных людей, про простую девушку Лену, что спасла поэта и про трудные последние годы, что свели Зарёва в могилу. Я слушал и меня пробирала дрожь: как же это всё было похоже на нас. Мне казалось, я даже хорошо понимал этих мужественных одиноких людей, что волей случая оказались вместе и обратили свой взор на лучше их них. Но разве лучший назовет себя таковым?
Он закончил свой рассказ далеко за полночь. Мы успели сменить множество кафе, обойти с десяток дворцов, и я напрочь забыл про встречу с художницей и нисколько не жалел об этом. У Ярослава было отличное настроение, он смеялся и говорил о добром, видимо, он соскучился по кротким и благодарным слушателям.
– Поедем вместе? – спросил я его, когда мы стояли у разведенного Дворцового моста. – Я знаю самое лучшее место в мире. Думаю, вы заслужили отдых.
После этих слов писатель покачал головой:
– Нет, я уже взял своё, самое лучшее, – уверенно сказал он. – Бери своё, а я останусь здесь, должен же кто-то быть здесь, пока всё не наладится? Тем более, вспомни, кто был моим учителем, я не пойду другой дорогой.
Он протянул мне свою руку. Я пожал её и горечь подступила к горлу:
– И вы тоже? И вас потерять мне суждено?
– Такова жизнь. Но часто мы забываем о том, кого нам еще предстоит встретить. – он отпустил мою руку и вдохнул холодный ночной воздух. – Я всегда любил у Ремарка «Ночь в Лиссабоне» больше, чем остальные его романы.
-–
В саду фонтанного дома как всегда тихо. Сирень села очищенную скамейку. Руки и нос замерзли. Очень много снега. Хлопья безмолвно опускаются на сугробы. Рядом с Сиренью села птичка. Повертела своей маленькой головкой и улетела. Снег продолжал идти, занося крыши домов, площади, погружая весь город в сказку. И большой рыжий кот сидел на крыльце фонтанного дома и с прищуренными глазами вылизывал лапу.
Сложно это все.
И он запела в своём одиночестве.
