С желтым рюкзаком на плечах она вприпрыжку отправилась к станции метро. Большую часть этих лет она прожила на севере города. От центра было далековато, но удобное метро и хорошая квартира задержали ее в этих краях, на первый взгляд ничем не примечательных. Но стоит отойти немного в сторону от широких проспектов, пройти вдоль нескольких частных домов, как вдруг начиналось волшебство. Заброшенная усадьба графа с живописным прудом, развалины башни, где снимался тот самый советский фильм, большой пугающий больничный комплекс за высокой оградой, построенный еще при императорах и хранящий много своих тайн. Еще двадцать лет назад в этом районе соседствовали панельные высотки и частные сектора, протекали небольшие речушки, а дети играли на полузаброшенных стройках, которые вот-вот должны были ожить вновь. И это произошло. Не так уж много осталось тех самых деревенских домов, жители которых с любовью говорили об этих местах: «мои тихие Коломяги». Выросли новые здания, дачные дома, проспекты и уже жители этих преображенных урбанистических краев говорили с любовью, смотря на проезжающие мимо машины и сотни горящих по вечерам окон: «Мои тихие Коломяги». Сирень тоже прониклась этими местами. Даже написала пару картин с парковыми пейзажами. А еще водила друзей на заброшенную усадьбу, в обход никогда недремлющей охраны. Усадьба была невероятно опустошенной, будто со сбитыми барельефами, демонтированными балюстрадами, зияющими дырами на месте фамильных гербов и пустыми залами это место безвозвратно потеряло свой дух. Только белоснежная изразцовая печь в одной из комнат напоминала, что это не какое-то богом забытое складское помещение. Они тогда еще не знали, что через пару лет тут снимут полы, оголятся массивные балки с кучами мусора, светлые стены почернеют, последние окна разобьются и будут грубо заколочены дешевой фанерой. И только печь будет всё такой же чистой и нетронутой, слишком прекрасной для такого забытого места.
В тот день она сидела с подругами в ресторане на площади Восстания и удивлялась чудесной панораме: с веранды ресторана, расположенного на верхнем этаже торгового центра, открывался вид на всю западную часть города. Солнце, высокое солнце ослепляло крыши домов, плавило в чистейшие блики купола вековых соборов. Кто бы мог подумать, что в тот день опоздавший Антон Цвет, подаривший Сирени большой букет и коробочку с загадочным подарком, расскажет о ее будущей судьбе в одном предложении, небрежно оброненном между делом:
– В августе приезжает мой добрый друг Коля Зарёв.
– Это тот самый провинциальный поэт, про которого ты говорил? – с вызовом сказала Белла.
– О, моя дорогая Белла, своим тоном ты сейчас оскорбляешь две трети города.
– А мне-то что?
Антон посмотрел на нее, недобро сощурив глаза и продолжил:
– Надеюсь, вы все с ним познакомитесь. Интереснейший человек, хоть порой и неразговорчивый.
– Посмотрим на твоего друга, мне даже интересно, – сказал Сирень.
И до августа никто больше про Зарёва не вспоминал.
– Опять Зарёв! – осекла она сама себя. – Только это в голову и лезет.
Возможно, из-за него она не любила вспоминать про тот шикарный день рождения.
Впрочем, сейчас от ее блеска и шарма не осталась и следа: она стояла на балконе и просыпалась, вся помятая и неуклюжая после короткого сна. Скоро на работу.
Антон вышел из подъезда в потертой бордовой куртке, держа в руках диск с одним из своих любимых альбомов. Он сразу же заметил застывшее в окне первого этажа лицо старушки. Обернулся и встретился с ее презрительным морщинистым взглядом. Пенсионерка локтями оперлась о подоконник с двумя горшками по углам, и почти в упор встречала и провожала гостей дома. Цвет всё никак не мог привыкнуть к таким соседям. Странный дом он выбрал в этот раз.
Музыкант кивнул старушке, будто всё хорошо, и пошёл к машине. Из-за мыслей о необоснованном презрении, которое испытывала к нему та женщина, он не сразу заметил страшное: его машина стала на 10-15 сантиметров ниже – крыша была буквально продавлена во внутрь. Цвет сказал несколько бранных слов, оббежал машину под каплями начинающегося дождя и снова встал на месте. Постояв с минуту, он вспомнил, что в последние дни забывал заплатить за парковку. Судя по вмятинам, кто-то ночью хорошенько попрыгал на ней. Антон поднял голову, посмотрев на камеру на столбе, а потом перевел взгляд на скромную жестяную будочку охраны. И камеры, конечно, не работали в тот момент. Он обернулся на окно старушки: отсюда казалось, что она улыбалась.
– Черти…
Он злобно сплюнул на тротуар назло врагам и сел в машину. Теперь его голова упиралась в продавленный потолок.
– Черти… – еще раз, оскалившись, сказал он, и посмотрел на диск, который до сих пор сжимал в руке.
– Спасай меня, дружище…
Заведя машину, он аккуратно вставил диск в магнитофон. Раздался щелчок, и диск полностью зашел в прорезь. Этот щелчок был порогом, перейдешь его – и чудесная музыка наполнит твою жизнь до самых краев и еще выплеснет немного за борт. Надежда еще была. Он почти нажал на воспроизведение как зазвонил телефон.
