Прошло несколько месяцев, и вот Чарли снова остался в лавке наедине с Лили. Она спросила:
– Ну, ты достал карандаш № 2?
– Нет, у меня № 1.
– Ах ты мерзавец! Ашер, ку-ку – Силы Тьмы…
– Если мир без этого Люминатуса в таком шатком равновесии, что купи я карандаш с грифелем – потверже – и мы все низвергнемся в бездну, может, нам самое время низвергнуться.
– Эй, эй, эй, эй, эй, – завела Лили, словно пыталась усмирить насмерть перепуганную лошадь. – Это я могу быть нигилистом, это я так утверждаю свой – модный – статус, и я соответствующе для этого экипирована. А у те-бя стояка на могилу быть не может – с этими твоими дурацкими костюмами с Сэвил-Роу[43].
Чарли был горд тем, что она узнала в его костюме дорогой подержанный “Сэвил-Роу”. Вопреки себе она училась ремеслу.
– Я устал бояться, – сказал он. – Я противодействую Силам Тьмы, или как их там, и знаешь – мы с ними один на один.
– Тебе надо мне это рассказывать? В смысле, в книге же говорится…
– Лили, мне кажется, я не тот, про кого там говорится. Книга утверждает, что я не причиняю смерть, но уже двое умерли более-менее от того, что́ я сделал.
– Повторяю – ты должен мне это рассказывать? Как ты сам отмечал неоднократно, я ребенок и я дико безответственна. Дико безответственна, да? Я никогда не слушаю внимательно.
– Ты одна знаешь, – сказал Чарли. – И тебе уже семнадцать, ты не ребенок – теперь ты юная женщина.
– Не еби мне мозг, Ашер. Если будешь так говорить, я сделаю себе еще пирсинг, нажрусь Е до полного обезвоживания и стану как мумия, договорюсь по мобильнику до того, что сядут батарейки, а потом найду какого-нибудь костлявого бледного задохлика и буду ему отсасывать, пока не заплачет.
– Значит, будет как по пятницам? – уточнил Чарли.
– Не твое дело, чем я занимаюсь в выходные.
– Да понятно.
– Вот и заткнись.
– Я устал бояться, Лили!
– Так перестань бояться, Чарли!
Оба отвернулись друг от друга – обоим стало не-ловко. Лили сделала вид, что тасует чеки за день, а Чарли – что роется в своем так называемом прогулочном саквояже, который Джейн звала “мужским ридикюлем”.
– Извини, – произнесла Лили, не отрывая взгляда от чеков.
– Нормально, – ответил Чарли. – Ты меня тоже.
По-прежнему не поднимая головы, Лили спросила:
– Но честно – надо мне обо всем этом рассказывать?
– Видимо, нет, – ответил Чарли. – Это как бы тяжкое бремя. Как бы…
– Грязная работа? – усмехнулась Лили.
– Ну. – Чарли тоже улыбнулся – ему полегчало. – Я больше не буду эту тему поднимать.
– Ничего. Клево, наверно.
– Честно? – Чарли не припоминал, чтобы кто-то считал его клевым. Он был тронут.
– Да не ты. Вся эта лабуда со Смертью.
– А, ну да, – опомнился Чарли. Есть! По-прежнему тысяча очков по шкале от нуля до клевизны. – Но ты права, это опасно. Больше никаких разговоров о моем э-э… хобби.
– И я больше не буду звать тебя Чарли, – сказала Лили. – Никогда.
– Это ничего, – ответил Чарли. – Сделаем вид, что этого не было. Отлично. Душевно поговорили. Возвращайся к своему плохо скрываемому презрению.
– Ашер, отъебись.
– Умница.
Наутро, когда он опять вышел на прогулку, его уже поджидали. Чарли на это рассчитывал и не разочаровался. Он заглянул в лавку – забрал итальянский костюм, который недавно к нему поступил, а также сигарную зажигалку, два года протомившуюся в витрине с антиквариатом, и пылающего фарфорового медведя – сосуд души какого-то очень давнего покойника. Затем выдвинулся на улицу и остановился прямо над ливнестоком. Помахал туристам на канатной дороге – вагончик как раз дребезжал мимо.
– Доброе утро, – бодро сказал он. Любой посторонний решил бы, что Чарли приветствует новый день, поскольку рядом никого больше не было.
– Мы выклюем ей глаза, как спелые сливы, – прошипел из стока женский голос. – Вытащи нас наверхи, Мясо. Вытащи нас, чтобы мы лакали кровь из зияющей раны, когда разорвем тебе грудь.
– И твои косточки захрустят у нас на зубах, как леденцы, – добавил другой голос, равно женский.
– Ага, – согласился первый. – Как леденцы.
– Ага, – вступил третий голос.
У Чарли по всему телу побежали мурашки, но он стряхнул их и постарался, чтобы голос не дрожал.
– Что ж, сегодня как раз недурственный денек, – сказал он. – Я хорошо отдохнул и выспался на удобной кровати под пуховым одеялом. Ночевать в канализации не пришлось.
– Сволочь! – прошипел женский хор.
– Поговорим за перекрестком.
Углубившись в Китайский квартал, Чарли шагал по тротуару беспечно, помахивая тростью, костюм болтался в легком чехле у него через плечо. Пробовал насвистывать, но решил, что это слишком банально. Когда он добрался до следующего перекрестка, под мостовой уже сидели.
– Я высосу душу младенца через ее родничок прямо у тебя на глазах, Мясо.
– О, прекрасно! – сказал Чарли, стиснув зубы и стараясь не выказать ужаса. – Она уже неплохо ползает, не пропустите завтрак – как только она доползет до своей резиновой ложечки, надает вам по задницам.
Из канализации донесся визг ненависти, за ним – шершавый шорох переговоров:
– Он не может так говорить? Он разве может так говорить? Он знает, кто мы?
– Сворачиваю налево, увидимся через квартал.
