Иногда на таких прогулках Чарли целыми кварталами думал только о Рейчел и так погружался в воспоминания о ее глазах, ее улыбке, ее прикосновении, что вписывался прямо в людей. А бывали разы, когда люди сталкивались с ним – и даже не умыкали бумажник и не говорили “прошу прощения”, как разумелось бы само собой в Нью-Йорке; в Сан-Франциско это значило, что Чарли близок к сосуду, который следует изъять. Один он нашел – бронзовую каминную кочергу, выставленную за дверь вместе с мусором где-то на Русском холме. В другой раз он заметил сияющую вазу в эркере викторианского особняка на Северном пляже. Чарли собрал в кулак все мужество и постучал в дверь, а когда ему открыла молодая женщина, и вышла на крыльцо поискать гостя, и остолбенела, никого не найдя, Чарли проскользнул мимо нее в дом, схватил вазу и выскочил через боковой выход, не успела хозяйка зайти обратно, – сердце у него колотилось барабаном войны, адреналин шипел в крови, как гормональная карусель с кувырками. Тем утром, возвращаясь к себе в лавку, Чарли – с немалой иронией – поймал себя на том, что никогда не чувствовал в себе столько жизни. Пока не стал Смертью.
Каждое утро Чарли разнообразил свои прогулки. По понедельникам на заре ему нравилось ходить в Китайский квартал, когда привозили товар: ящики с морковкой, салатом, брокколи, цветной капустой, дынями и кочанами десятка разновидностей. Все это выращивали в Центральной долине латиносы, а потребляли в Китайском квартале китайцы; в руках белых плоды земли задерживались ровно настолько, чтобы успели извлечься питательные дензнаки. По понедельникам свежий улов привозили рыбацкие компании – обычно крепкие итальянцы, чьи семейства занимались этим по пять поколений; они вручали добычу непроницаемым китайским торговцам, чьи предки и сто лет назад покупали у итальянцев рыбу с фургонов на конной тяге. По тротуару перемещалась всевозможная живая и недавно живая рыба: люциан, скумбрия и палтус, морской окунь, морской налим и желтохвост, тихоокеанский омар без клешней, дандженесский краб, жуткий морской черт из глубин океана, где никогда не светит солнце, – саблезубый и с одиноким шипом на голове, где мерцает приманка для добычи. Чарли завораживали твари из самых глубин: большеглазые кальмары, каракатицы, слепые акулы, засекающие добычу электромагнитными импульсами, – существа, никогда не видевшие света. Они наводили Чарли на мысли о тварях из Преисподней, с кем ему предстояло столкнуться. Ибо, даже привыкая к ритму появления имен на тумбочке у кровати, к сосудам души, возникающим где ни попадя, к налетам воронов и нисхождениям теней, он неизменно ощущал Преисподников под мостовой, когда миновал ливнесток. Иногда слышал, как они там перешептываются и быстро замолкают в те редкие мгновения, когда на улице становится тихо.
Прогулки по Китайскому кварталу на заре стали для Чарли неким опасным танцем: никаких задних дверей или переулков для выгрузки там не было, и весь товар передавался по тротуару. И хотя до сих пор Чарли особо не нравились ни опасности, ни танцы, он полюбил играть партнера тысяч крохотных китайских бабусь в черных тапочках или пластмассовых туфлях мармеладных оттенков; бабуси сновали от одного торговца к другому, жали, нюхали, колотили, искали свежайшее и лучшее для своих домашних, гнусаво блямкали приказами и вопросами на мандарине, и все время – в секунде или на волосок от гибели под тушами, огромными дыбами свежих уток или ручными тележками с пагодами ящиков, где возили живых черепах. Ни единого сосуда на своих китайских прогулках Чарли еще не изъял, но он был готов – сам вихрь времени и движения предсказывал, что однажды туманным утром чья-то бабуся поставит свои дурацкие, как мычание, тапки в угол.
Однажды утром, исключительно тренировки ради, Чарли схватил баклажан, к которому тянулась ошеломительно морщинистая гражданка, но та не стала вырывать овощ у него из рук неким таинственным приемом кунг-фу, как он рассчитывал, а посмотрела ему в глаза и качнула головой – дернула едва заметно, а может, и тик у нее, однако выглядело красноречивее не-куда. Чарли расшифровал так: “О, Белый Бес, ты не желаешь похищать у меня сей лиловый плод, ибо я лучше тебя на четыре тысячелетия предков и цивилизации; мои деды строили железные дороги и копали серебряные рудники, мои родители пережили землетрясение, пожар и общество, где сама китайская моя сущность была объявлена вне закона; я мать десятка детей, бабка сотни внуков и прабабка легиона; я рожала младенцев и обмывала покойников; я история, муки и мудрость; я Будда и дракон; так что убирай нахуй руку с моего баклажана, пока рука эта еще твоя”.
И Чарли отпустил.
И она ухмыльнулась – самую чуточку. Три зуба.
И Чарли себя спросил: если ему выпадет изымать сосуд у кого-нибудь из этих хрычовок Хроноса, справится ли он? И ухмыльнулся ей в ответ.
И попросил номер телефона, который потом отдал Рею.
– Вроде славная такая, – сказал он. – Зрелая.
