Я ждал. Прошел день, другой, третий моего заточения. Нет, меня не посадили в темницу, более того, пусть и не без сопровождения, но я выходил во двор терема и имел возможность тренироваться, причем, как со своими бойцами, так и с гриднями Ростислава Юрьевича. Быстро стало понятно, что князь решил позабавиться и в некотором роде проучить меня.
На каждую из тренировок приходили все более матерые мечники и конные из ближней дружины князя. Наверняка, целью было хорошенько надавать мне тумаков, дабы не зазнавался. Вот только получалось с точностью наоборот. У меня неизменно выходило брать верх.
Здесь бы не возгордиться, но и не преуменьшить свою значимость. Однако мне, не без участия иных воинов, удалось создать свою особенную школу фехтования на саблях. Большое внимание уделялось ложным движениям, приемам, ударам, а также использованию локтей, ног и, что не совсем свойственно сабельному бою, уколам, хотя последнее использовалось крайне редко и лишь тогда, когда следовало удивить противника. Учитывая мою несравненную силу, развитую выносливость и не менее развитую скорость принятия решений, я могу назвать себя достойным бойцом.
Появлялось даже желание попробовать выковать что-то вроде боевой шпаги. Нужно будет еще раз изучить возможности производства стали и понять, есть ли вероятность выковать более тонкий и удлиненный меч.
Уколы в сочленение кольчуги, как мне кажется, могут дать немалую фору моим воинам в ближнем бою. А еще почему-то именно сейчас пришла шальная мысль устанавливать на арбалетах штыки. Безусловно, арбалет — не то оружие, которым можно орудовать словно копьем, не ружье. Однако, были уже во время сражений такие моменты, когда арбалетчик оставался вовсе незащищенным перед атакой противника. Воин не успел арбалет откинуть в сторону, как и не получилось вовремя извлечь клинок, все, смерть. И вот этот самый штык, когда воин мог бы боднуть своего врага, становился хоть каким аргументом. Тем более, что тонкое лезвие способно протиснуться сквозь кольца кольчуги, либо сильным ударом их чуть раздвинуть. В любом случае попробовать можно.
На третий день пребывания в таком вот заточении, но главное, что практически в информационном вакууме, мне принесли гуся, запеченного с гречкой и салом. Крупа плавала в жиру, вызывая у меня, скорее, противоположные приятным ощущения. Все же по возможности я стараюсь правильно питаться, исходя из понимания существования белков, жиров, углеводов, клетчатки, витаминов и аминокислот. А тут…
Но не главное то, что мне предлагалось есть эту жирнющую жижу, важнее то, что это блюдо под собой подразумевало. Переперченная, изрядно посоленная каша, да еще такая жирная — это знак почетности, попытка меня задобрить. И такой подход внушал оптимизм.
Через скудные клочки информации я все же узнал, что в Суздали произошли какие-то события, которые православным людом могут быть расценены, как поругательство над верой и бесовская атака на церковь. Там в оконце услышал слово, тут послышался обломок фразы, а также, соединив все полученные кусочки, пазлы, в том числе и согласно плану действия Братства, я понял, что именно происходит.
Народ бурлил. В понимании и разумении даже новгородцев бить епископа нельзя, причем, и католического, а уж тем более православного. Так что, князь Ростислав Юрьевич должен был отвечать на немалое количество весьма неудобных для него вопросов.
Занимаясь бумажной работой, чего лишить меня не додумались, я не сразу среагировал на шаги в коридоре. Однако, двое моих телохранителей спешно затягивали ремни с привязанными на них саблями. Иного оружия у нас не имелось. Хотя нет, было. Среди моих личных вещей никто и не подумал забрать три небольших бочонка с порохом и два запечатанных воском кувшина с горючей жидкостью, типа «греческий напалм». Не питая иллюзий, что даже благодаря этому оружию удастся выбраться, я все же посчитал, что пусть лучше оно будет, чем оставаться без оного.
— Сабли свои мне отдайте! Ножи также! — сказал, вошедший в мою горницу, выделенную в тереме Ростислава, один из ближайших гридней князя, хотя этого воина я видел больше рядом с лжеархиепископом. — Нынче зайдет Владыко Нифонт и будет с тобой, воевода, говорить.
Сказав это, гридень прошелся по достаточно просторной горнице, заглянул под стол и лавки и направился на выход. Наверняка предполагал, что лжеархиепископа я попробую убить.
Но, как же было бы глупо умерщвлять того, кто, так или иначе, идет договариваться? А иначе зачем Нифонтрешил меня посетить? Ему бы сейчас ходить по улицам Владимира, да увещевать, наставлять тех бунтарей из местных, а также новгородцев, что считают себя истинно православными. Еще этот гусь с гречкой…
— Я могу при твоих людях говорить прямо или стоит им сходить погулять под дождем? — спросил Нифонт, как только вошел в горницу, и монах, сопровождающий его, плотно закрыл дверь.
Я задумался, посмотрел на своих уже ставшими для меня товарищами охранников и после недолгих раздумий решил, что не может ничего такого прозвучать, что стоило бы скрыть от людей, готовых за меня умирать.
