Статья эта замечательна тем, что никаких целей ни оправдать, ни очернить Распутина ее автор не ставит, и оттого сей бесхитростный сюжет очеловечивает Распутина больше, чем любая апология. Хороша тут матушка отставного податного инспектора, которая поначалу обеспокоилась обращением своего сына к Распутину, а затем рассудила, что из этого может выйти толк. Замечательна ее хозяйская реакция на известие о покушении на Распутина – жаль, конечно, человека, но, может, хоть барышня (Вырубова) поможет. Но главное – совершенно очевидно, что никакой корысти в судьбе своего протеже Распутин не искал. И поскольку вполне логично допустить, что случай этот был не единичным, то к образу развратника и интригана следовало бы добавить и образ ходатая, заступника в человеческих бедах, каким Распутин, несмотря на все свои пороки, был. Одно не отменяет другого. В Распутине удивительным образом соединялись противоположные черты русского человека – вся наша карамазовщина от старшего, похотливого отца Федора Павловича, до младшего, молитвенника Алеши, и попытки растащить этого человека на части и по ним выносить окончательный суд бессмысленны. Распутин был и порочным, и добрым, и мстительным, и милосердным. И по-своему справедливым.
Вот еще две истории распутинского протекционизма. Первая была рассказана протопресвитером Шавельским, вторая – князем Жеваховым.
«В один из моих приездов в Петроград в 1916 г. ко мне на прием явился неизвестный мне очень невзрачный дьякон. На мой вопрос: "Чем могу быть вам полезен?" – дьякон протянул помятый конверт с отпечатком грязных пальцев: "Вот прочитайте!"
– От кого это письмо? – спросил я.
– От Григория Ефимовича, – ответил дьякон.
– От какого Григория Ефимовича?
– От Распутина.
– А ему что нужно от меня? – уже с раздражением спросил я.
– А вы прочитайте письмо, – ответил дьякон.
Я вскрыл конверт. На почтовом листе большими каракулями было выведено: "Дарагой батюшка. Извиняюсь беспокойство. Спаси его миром устрой его трудом Роспутин".
– Ничего не понимаю, – обратился я к дьякону, прочитав письмо.
– Григорий Ефимович просит вас предоставить мне место священника, – пояснил дьякон.
– А вы какого образования? – спросил я.
– С Восторговских (Пастырские курсы прот. И. Восторгова, наплодившие неучей священников.) курсов.
– Место священника я предоставить вам не могу, так как в военные священники я принимаю только студентов семинарии, – ответил я.
– Тогда дайте дьяконское место в столице.
– И сюда вы не подойдете.
– Ну в провинции, – уже с волнением сказал дьякон, очевидно пришедший ко мне с уверенностью, что письмо Распутина сделает все.
– Это, пожалуй, возможно. Но вы должны предварительно подвергнуться испытанию. Завтра послужите в Сергиевском соборе, где вашу службу прослушает назначенный мною протоиерей, а после службы явитесь ко мне для экзамена, который я сам произведу, – сказал я.
Дьякон ушел, но ни на службу, ни на экзамен не явился. Как реагировал Распутин и его присные, слухов об этом до меня не дошло».
А вот фрагмент из воспоминаний князя Жевахова:
«…вмешательство Распутина в государственные дела, приведшее к утверждению, что не Царь, а Распутин "правит Россией", назначает и сменяет министров, являлось только одним из параграфов выполнявшейся революционерами программы, а, в действительности, не имело и не могло иметь никакой под собой почвы. Именем Распутина пользовались преступники и негодяи; но Распутин не был их соучастником и часто не знал даже, что они это делали. Как на характерный пример я укажу на визит ко мне некоего Добровольского, надоедавшего Обер-Прокурору Св. Синода Н. П. Раеву домогательствами получить место вице-директора канцелярии Св. Синода, остававшееся вакантным после перемещения на другую должность А. Рункевича.
Явился этот Добровольский ко мне на квартиру, развязно вошел в кабинет, уселся в кресло, положив ногу на ногу, и цинично заявил мне, что желает быть назначенным на должность вице-директора канцелярии Св. Синода.
"Кто вы такой и где вы раньше служили, и какие у вас основания обращаться ко мне с таким странным ходатайством?.. Предоставьте начальству судить о том, на какую должность вы пригодны, и подавайте прошение в общем порядке, какое и будет рассмотрено, по наведении о вас надлежащих справок", – сказал я.
"Никакого другого места я не приму; а моего назначения требует Григорий Ефимович (Распутин)", – ответил Добровольский.
Посмотрев в упор на нахала, я сказал ему: "Если бы вы были более воспитаны, то я бы вежливо попросил вас уйти; но так как вы совсем не умеете себя держать и явились ко мне не с просьбою, а с требованием, то я приказываю вам немедленно убраться и не сметь показываться мне на глаза"…
С гордо поднятой головой и с видом оскорбленного человека Добровольский поехал к Распутину жаловаться на меня, а я обдумывал способы выхода в отставку, стараясь не предавать огласке истинных причин, вызвавших такое решение <…>
На другой день Н. П. Раев вызвал меня в свой служебный кабинет, и между нами произошла такая беседа:
