Роман покачал головой, уронив ее на грудь. Теперь он сам представлял собой сложное, противоречивое полотно – истинное искусство романтического апогея человечности и живого трепещущего разума, а Ульф – его самый преданный зритель.
– Почему ты так смотришь?
– Нарочно или нет, ты только что высказал саму суть искусства, его ядро, которое и делало нечто великим произведением и которое со временем подточил и вконец уничтожил паразитический червь. Предназначение искусства не в том, чтобы показать тот или иной предмет, чувство или человека такими, какими его видит художник, но чтобы передать, какими они могли бы быть. Искусство – это величайший потенциал чистоты, изящества, разума и самого человека. И потому в истинном произведении искусства любое светлое чувство возвышено до вершины сияющих небес, а человек – до совершенства, потому что именно таким он мог бы быть. Потому что у него есть все, чтобы стать совершенством. И это, – протянув ладонь, подобно Богу при сотворении Адама на знаменитой фреске, Ульф коснулся лба Романа, будто вкладывал в него душу и жажду познания, сотворяя совершенство, – находится здесь, в черепной коробке. Иногда мне кажется, человека следовало создавать отчасти по образу медузы, чтобы лобная доля у него была прозрачной и был отчетливо виден мозг. Возможно, тогда о нем бы не забывали так часто.
– Ты способен видеть будущее?
– Частично. Потому что будущее изменчиво и напрямую зависит от решений, принятых сейчас.
– Разве не было бы проще устранять разрушающих его людей заранее?
– Нет. Они такая же часть будущего, как любой другой. Я ведь уже говорил про баланс. – Ульф помолчал. Его руки, будто написанные Микеланджело или Рафаэлем много-много лет назад, опустились на колени спокойно, непринужденно. – Но иногда я могу вмешаться и подтолкнуть людей к тому или иному действию, если, к примеру, случайное необдуманное решение грозит привести к катастрофическим последствиям.
– Например?
– Ты влюбился в жену одного из самых богатых и влиятельных людей в мире. Он к тому же нестабилен. Психопат, так скажем. Узнав об измене жены, он решает, что ему больше незачем жить. И вот неприятность, он же еще и блестящий физик! Так что сбросить атомную бомбу на город было быстрым и довольно простым решением в его случае.
– А его убийство не нарушит баланс?
– Кто говорил о его убийстве? Нет-нет, умереть должна женщина. Я объясню. – Ульф прокашлялся, наткнувшись на озадаченный, суровый взгляд Романа. – У жизни и у судьбы свои законы. Жизнь – самый мудрый, но и самый жестокий правитель. Она управляет балансом справедливости, добра и зла, если угодно, и удерживает его в равновесии любыми способами. Она прекрасна и мудра, она всегда отдает лишь то, что человек сам для себя требует, пусть и понимают это лишь единицы. Нет ничего справедливее и щедрее жизни. Но в то время, пока человек думает лишь о себе, она следит за всеми сразу. Ради сохранения порядка из двух зол она выберет меньшее, но это все же будет злом, потому что иного не дано. Каждый раз это неизменно оставляет глубокую незаживающую рану на теле жизни. Знаешь, она вся изранена, но по-прежнему нет ничего прекраснее ее. Ты возмутился, когда я сказал, что это должна быть женщина. Но видишь ли, всю свою жизнь она прожила невидимкой и в будущем не сделает ничего значительного. Тот богатый психопат… Думаю, ты сам понимаешь, что его вклад – и реальный, и пока еще возможный, велик, пусть все и под угрозой. Ну а молодой человек… это ты. Гипотетически, разумеется. Если бы ты не совершил всего того, что сделал, цепочка чудовищных событий была бы запущена. Одна из твоих жертв убила бы сотню невинных девушек, другая посодействовала бы террористической группировке, в результате деятельности которой жертв было бы так много, что это потрясло бы мир не меньше, чем оглушительный, сводящий с ума грохот рухнувшего самолета. Чтобы сохранять равновесие, жизни необходимы некоторые жертвы, а сохранять его ей становится все сложнее, ведь люди делают все, чтобы подбить ей колени, с таким упоением, даже изяществом, что, если бы каждый раз, когда на изуродованном, прекрасном, божественном теле жизни появлялась бы рана от их действий, они слышали бы ее стон и сходили с ума. Но люди, похваляющиеся своим обликом, созданным по божьему подобию, потрясающие в воздухе кулаками и сияющие улыбками, – глухи и, что еще более прискорбно, глаза их слепы. Это глаза божественных каменных статуй.
Роман долго глядел в пол и почувствовал, что дыхание его выровнялось. Он отчетливо ощутил твердость скамьи под собой и тепло от человека рядом. Все приняло ровные, правильные очертания. Он больше не падал в бездну вниз головой, и мир не вертелся вокруг как безумный. Роман твердо стоял на ногах, и вокруг него был свет.
– Как долго ты пробудешь здесь еще? – задал он вопрос картине, свет на которой будто стал насыщеннее, словно солнце и вправду стало ближе к горным шапкам и фьорду.
– Некоторое время.