– Целый день голова кружится, я в порядке, – отмахнулась Теодора, нацепив бесстрастное выражение лица. – А пришла я потому, что ты по-прежнему мой друг, и я чувствую себя отвратительно, когда мы вот так расстаемся. Я приняла твое решение наблюдать за мной, но ты ведешь себя как упрямый осел и не имеешь на это никакого права. Нет, Стиг, ты не имеешь права обвинять меня в том, что я больше не стою в сторонке в ожидании, пока ты наконец захочешь посмотреть на меня. Именно захочешь, потому что ты всегда знаешь, где меня искать.
Пока она говорила, Баглер отступал назад на полшага с каждым словом. Теперь он стоял у стены, прислонившись к ней спиной, и чувствовал, как откуда-то снизу поднимается волна сокрушительного гнева, и она грозит утопить самообладание в своих черных водах. И так как под водой он пока дышать не умеет, придется либо отрастить жабры, либо утонуть.
– Ты молчишь. Ты всегда так поступаешь. Ты не допускаешь такого в своей работе и с другими людьми, так почему молчишь со мной?
– Потому что ты не слушаешь.
Его ответ был подобен удару. Она даже слегка отклонилась назад, но снова села прямо, сжимая в потеющих ладонях свой шарф, и смотрела на него через комнату снизу вверх.
– Наверно, поэтому я и чувствую себя так паршиво.
Теодора прикусила губу. Это было далеко от того, что она хотела сказать, и то, что теперь она вынуждена была увиливать и… лгать?.. причиняло ей почти физическую боль. Она проклинала себя за то, что пришла, за то, что подсмотрела, за то, что увидела. Она попыталась собраться и не выдать себя ни взглядом, ни выражением лица, и потому отвернулась. Теодора не представляла, что будет делать, когда выйдет отсюда. Ей хотелось встряхнуть Баглера как следует, хотелось кричать и заставить кричать его, чтобы в этом порыве он рассказал ей все до последнего слова и имени. Но тогда… Тогда она предала бы
– Я не хочу терять тебя, Стиг. Мы слишком много пережили вместе. Я понимаю, что в сравнении с твоим опытом это ерунда, наверно, это так. Но ты… тот человек, который не подведет меня, и я знаю это. С детства у меня никогда не было такого человека рядом, никогда, и это стало моей навязчивой мечтой. А потом появился ты, – Теодора говорила со слезами в голосе и на глазах. Она ненавидела себя за каждое слово.
Она подумала, что Баглер так и будет стоять молча, пока она не уйдет. Но он вдруг шевельнулся.
– Подойди ко мне.
Теодора подняла голову. Баглер стоял на том же месте у стены и ждал. Выражение его лица на мгновение напугало ее, она подумала было, что он догадался, что знает не только она. Именно поэтому необходимо было сделать так, как он хочет. Теодора поднялась и слегка покачнулась. Шарф остался лежать на стуле, и теперь ее руки сжимали воздух. Лицо Баглера, наполовину скрытое в тени, ничего не выражало. Оно было пустым. Кроме глаз. В них теплилось что-то, что смутило Теодору еще сильнее и сделало ее шаг еще более неуверенным. Это была надежда.
– Ты что, боишься меня? – спросил он, когда она оказалась перед ним.
– Нет. Ты мне не враг.
– Хорошо, что ты это понимаешь.
– Я знала это всегда.
– Почему тогда ты сама ведешь себя враждебно? Боже, Тео, я никогда не желал тебе зла!
– Я знаю, – очень тихо произнесла она и хотела было снова отвести взгляд, но сделать это Баглер не позволил.
Длинными пальцами он обхватил ее челюсть, под безымянным быстрее забился пульс. Почувствовав его, Баглер замер, будто только сейчас отчетливо понял, кто перед ним. Понял, что она живая.
– Тебе не нужно было приходить в поисках извинений или оправданий, или чтобы извиниться самой, потому что все у нас нормально, да?
– Тогда почему я тебя не узнаю?
– Я устал, Тео. Я так чудовищно устал. – Даже теперь он не мог перестать называть ее так, но возражать она не стала, не могла. Больше всего Стиг Баглер был теперь похож на большого, безобидного, измученного зверя, у которого в лапе застряла заноза. Он уже не надеялся найти того, кто мог бы помочь ему и избавить от навязчивой, непроходящей боли. – Я устал преследовать то, что вечно уходит от меня.
– Я думаю, тебе не стоит этого делать. Я твердо верю в то, что все твое обязательно будет твоим, а чужое мы удержать не в силах.
Прежде чем убрать руку, он скользнул пальцами по открытому участку шеи. Его прикосновение, которого Теодора раньше никогда не чувствовала на себе, но когда-то так желала и ждала, было похоже на призрак, на давно позабытый сон, на отголосок чего-то далекого и прекрасного, но чужого. Тем не менее оно заставило ее вздрогнуть. Она поймала его ладонь в воздухе и сжала пальцы.
– Не играй со мной. Я никогда не понимал твоих двусмысленных психологических уверток.
Его слова вызвали у Теодоры слабую улыбку.