– О, конечно! А я, пожалуй, еще поброжу. Это место располагает к богатым внутренним монологам как никакое другое.
Он впервые открыто взглянул на Романа, и взгляд этот не укрылся от Теодоры. Роман смотрел на нее, она – на Ульфа, а Ульф, случайно или вполне осознанно, рассказал о многом, не произнеся ни слова. Мысли в его голове стали похожи на два диалога, которые велись параллельно и с Теодорой, и с Романом. Роман видел, как на лице Теодоры появилась непонятная горечь, почувствовал, как сильнее сжались ее пальцы вокруг его запястья, но внимание его приковали глаза – холод и шероховатость зеленого стеклянного сосуда с белым ромом, отведав который любой после сможет пить все, что угодно.
Они добрались до квартиры Теодоры на такси. Никто из них не говорил об Ульфе, но оба чувствовали себя так, словно он отправился с ними и теперь сидит посередине, острыми локтями упираясь в каждого из них. Роман не поднялся к ней, а Теодора не настаивала. Ей хотелось присутствия Романа, но она чувствовала, что, если пригласит его сейчас, невидимый спутник последует за ними. К тому же со вчерашнего дня ее не покидала одна мысль, которая теперь, воспользовавшись возможностью, стала только настойчивее.
Роман проводил ее до подъезда. Притянув поближе, он стряхнул снег с ее волос и долго гладил их кончиками пальцев. Он прогонял призрак, надеясь, что доказательство его нежности и любви пристыдит его, смутит и заставит исчезнуть…
Теодора улыбнулась ему покрасневшими губами и исчезла за дверью. Роман развернулся и зашагал прочь, высматривая такси. Зрение сыграло с ним злую шутку: ему показалось, что за ним остается след не от двух ног, а от четырех.
Когда он садился в такси, снег усилился, и следы – белое на белом, исчезли вовсе.
Он все еще был там. Даже в толпе его броскую фигуру легко было узнать, а в пустеющем к вечеру зале и подавно. Ульф стоял в самом центре среди предметов старинной мебели, а короли, маркизы, лорды и рыцари плели вокруг него свои интриги, рассказывали поразительные истории, веселились, восседали на тронах, любовались нимфами, любили и ненавидели друг друга, восхваляли и презирали, но все они были безоговорочно прекрасны. Каждый лик их и каждый жест сплетался в единый водоворот пленительного романтического идеала – идеала эпохи, живописи и самого человека.
Он обернулся прежде, чем Роман успел приблизиться, как будто заранее знал точную секунду его появления. Его диковатое, но несомненно прекрасное лицо было словно ликом с фрески, и лишь одежда выдавала в нем современного человека, но и она каким-то мистическим образом сочеталась с разноцветным неумолимым танцем нарисованных ангелов, дев и пилигримов, перетекающих с потолка на стены. Стебли цветущего аконита на его куртке будто были продолжением этого. Зеленые глаза – глазами мистического божества, взирающего сверху на тех, кто не достиг того же величия. Этот каскад парчи и кожи, шлейфов из тафты и нереальных всполохов тумана, водоворот лиц, рук и глаз, любви и ненависти заворожил Романа, и когда он сдвинулся с места, где застыл, в зале не осталось никого, кроме Ульфа, тихой китайской семьи, изучающей набор фарфоровых ваз с узором, напоминающим морские пенистые волны, и царских особ на стенах и потолке.
– Тебе нравится то, что ты видишь?
– По-моему, это прекрасно.
Ульф взглянул на потолок с полуулыбкой, как будто такой ответ Романа его почти устроил.
– Несомненно прекрасно. Но почему?
Роман молча приблизился к Ульфу и встал рядом. Тяжелая ладонь легла на затылок Романа и повернула голову вправо, а пальцы слегка потянули волосы, заставляя взглянуть выше, туда, где рыцари преклоняли колена, а объекты их воздыханий любовались херувимами, укутанными в россыпи цветов и тончайшую дымку вуали. Многолетняя фреска дышала жизнью, будто писавший ее только что вышел за дверь. Будто не было на ее поверхности печати лет, великого восхищения и столь же уничижительной ненависти. Фигуры и цвета на ней принимали свою первозданную, самую легкую и эстетически совершенную форму. Они и были самой жизнью, ее глубинным ядром, ее квинтэссенцией, незыблемой основой и душой. Все это почувствовал Роман, и кончики пальцев на шее словно стали продолжением спускающегося с расписного, дышащего, живого потолка и стен чувства. Они указывали путь единственно верный и касались линии роста волос, словно прослеживали его на старинной карте.