Теодора спокойно сложила все бумаги, не предназначенные для глаз того, кто сидел напротив, убрала внушительную стопку вбок лицевой стороной вниз и обратила все внимание на гостя. Она смутно представляла, что привело его сюда, но надеялась, что ошибается. Незваный гость сидел, небрежно смяв дорогой костюм, и смотрел на нее водянистыми глазами. Она хорошо знала такой типаж: бывший Мистер Совершенство, который никак не мог смириться с тем, что его достоинства, которые с натяжкой можно было так назвать, остались далеко в прошлом.
– Итак? – Она сложила руки перед собой и внимательно вгляделась в Бродда Полссона через стол.
– Мне сказали, вы очень хороший специалист, – начал Полссон, и Теодора мрачно порадовалась уже тому, что он не стал долго топтаться на месте.
– Благодарю. Но, полагаю, вам также сообщили, что вы не должны пытаться выведать у меня какие-либо сведения, касающиеся Тейта, пока он находится под стражей.
– О, я здесь вовсе не для того. Если бы я захотел это сделать, то обратился бы не к вам.
Теодора не поняла, как расценить этот выпад, и невозмутимо продолжила:
– Я также не могу обсуждать его состояние, даже с близкими родственниками. Это врачебная тайна. Даже если бы он не был подсудимым.
– Да-да… Но, видите ли, боюсь, целостность картинки от вас ускользнула, и я сам отчасти виновен в этом.
– О чем вы?
– Раз уж теперь не имеет смысла скрывать… Знаете, Тейт, он… Он болен.
– Мне известно, что он лечился от периодического депрессивного расстройства.
– О, правда?
Теодора пригляделась к нему, как будто надеялась увидеть, что на самом деле у Бродда Полссона в голове. Слегка прищурив глаза, она думала, так ли он прост, каким пытается показаться. Ей очень хотелось пить, хотелось оказаться дома и, может быть, позвонить Роману и попросить его приехать. Она вздохнула, считая секунды.
– Герр Полссон, раз вы считаете меня достаточно компетентным специалистом, чтобы многое понять, думаю, не имеет смысла юлить. Мы с вами пока едва ли не единственные люди, которые знают, что Тейт не болен. И даже если когда-то он был помещен в клинику под этим предлогом… Не спорю, что в то время у него вполне могли быть признаки депрессии, но расстройство потому и называется периодическим.
– Но он болен! Бедный мальчик как никогда остро нуждается в лечении, не говорите, что вы этого не видите!
Она вздохнула. Разговор принимал именно тот оборот, которого она хотела бы избежать.
– Я не стану составлять заключение о невменяемости, если вы об этом, – прямо заявила Теодора. Она вдруг почувствовала себя слишком уставшей, чтобы разыгрывать это представление.
– Даже если пациент имел определенные аномалии психики на момент происшествия? – Он определенно готовился к этому разговору. Его дилетантские понятия заставили Теодору улыбнуться про себя.
– Это не может быть доказано, и отчасти вы сами в этом виновны. Тейт никогда не лечился открыто, и нет никаких официальных свидетельств, доказывающих его нахождение в соответствующем учреждении, а также ни одной справки, составленной и подписанной лечащим врачом, которая бы подтверждала его хрупкое психологическое состояние.
– Вы ошибаетесь, – ответил Полссон, потянувшись за телефоном, и его голос напомнил мед, растекающийся по очень острому лезвию ножа. Он поднялся и приблизил экран телефона к Теодоре.
– Этого недостаточно, – отрезала она, взглянув на заключение врача, которое – она в этом не сомневалась – было поддельным. – Кроме того, прошло слишком много времени. Сейчас здоровье подозреваемого полностью анализирую я. И только от моего решения зависит дальнейший ход следствия. Большего я сказать вам не могу.
– Но вы ведь еще не составили это ваше… заключение?
Теодора молчала. Она не собиралась продолжать этот разговор, но почему-то теперь почувствовала смутное подозрение, что все-таки недооценила Полссона. Как только этот человек переступил ее порог, она знала, чего он будет добиваться.
– Вы понимаете, с кем говорите, Холл?
– Для вас – фрекен Холл. Я отлично знаю, кто вы, герр Полссон, вот только не вижу связи между вашим общественным положением и этой бессмысленной беседой.
– О, правда? Теперь будете прикидываться дурой? Вы же вроде такой великий специалист?
Его было очень легко вывести из себя, и теперь он воспламенился быстро, как спичка, хватаясь за тот единственный аргумент, что всегда был его козырем в любой игре. Но смутный страх в Теодору плеснула не власть политика, а нечто другое, куда более опасное. Такие глаза она видела за несгибаемыми решетками, где им самое место. Глаза безумцев, чьи границы привычного и законного были настолько размыты их же сумасшествием, точно едким ацетоном, что местами переставали существовать.
– Я не буду спрашивать, чего вы от меня хотите, потому что притворство мне не свойственно, что бы вы ни пытались доказать.
– Ему грозит срок, это вы понимаете?
– Гораздо лучше, чем вы, очевидно.
– И что, пусть сидит за то, чего не делал?
Теодора молчала. Ему понадобилось около минуты, и по тому, как расширились его глаза, она заметила, что он, наконец, понял.