– Вот, значит, что, и вы туда же! Какая-то сучка захотела, чтобы ее пожалели, а сидеть теперь будет мой сын, так, что ли?
Теодора промолчала, хоть это далось ей нелегко. Мысли напоминали теперь глухой стук молотка о металлический лист. Она хорошо владела собой, но этот контроль ослабевал, и Теодора приближалась к тому, что могла сорваться.
– Значит, так, защищайте кого хотите, если вам так нравится. Выгораживайте шваль, мне все равно. Но вы составите заключение о том, что Тейт в ту ночь был болен.
– Только той ночью? Значит, его болезнь приходит по расписанию? Интересный случай.
Полссон вскочил, и Теодора укорила себя, что не промолчала на этот раз. Она сидела в своем кресле так же прямо, не сдвинувшись ни на дюйм. Кисти рук спокойно лежали на столе, тонкие и бледные. Она на секунду взглянула на огромные руки Полссона, которые хватали воздух…
– Вам нравится ваша работа, фрекен Холл? – зашел с другого угла Полссон, и Теодора впервые пожалела, что Баглер ушел. – И вы бы не хотели потерять ее? Разумеется, нет.
– У вас осталось пять минут.
– Составьте заключение.
– Оно почти готово.
Ее спокойная речь все больше распаляла Полссона. Теодора видела, как у него вздулись вены на шее и руках, и вдруг очень ясно перед ней предстал иной человек, столь же грузный, презирающий рассудительные беседы и иные взгляды. Она почувствовала, как зашевелились волосы на затылке. Ей стало жарко. Захотелось распахнуть окно, а лучше бежать прочь, бежать…
В прошлый раз, много лет назад, она так и сделала. Но теперь словно примерзла к месту и продолжала пристально глядеть на посетителя, надеясь, что взгляд не выдает ее страха. Это были те же самые руки, только вместо четок они сжимали телефон. Затянувшееся моралите[19] нужно было заканчивать. Сейчас.
– Не думаю, что вам стоит шутить со мной. – Полссон приблизился к столу и левой рукой оперся о столешницу, распластав пальцы веером. – Признайте Тейта невменяемым.
– Вы не думаете, что наш разговор может быть записан? – пошла на хитрость Теодора, гадая, как можно избавиться от навязчивого посетителя наиболее безопасным способом. Только самый ненаблюдательный человек, такой, как Бродд Полссон, мог не заметить, каких усилий стоит ей каждый вдох.
В ответ на такой отчаянный блеф он лишь усмехнулся и склонился ниже. Теодора смогла рассмотреть каждое пигментное пятно на его грубом, не лишенном привлекательности лице, но теперь эта красота казалась тошнотворной.
– Вам пора уходить. Мой рабочий день окончен. Я… поступлю в интересах следствия.
Возможно, Бродд Полссон уже праздновал свою победу, когда покидал кабинет. Он был тем человеком, чьи тщеславие и неограниченные средства позволяли никогда не думать о таком мелком недоразумении, как неподчинение и тем более проигрыш. Теодора позволила ему думать так, потому что чувствовала, что более отражать атаку не способна. Она была знакома со злом. Ее профессионализм заключался в том, что, удерживая зло на расстоянии, она могла изучить его природу в мельчайших подробностях. Теперь же оно буйствовало с такой силой, что грозило вот-вот вцепиться в лицо, брызгало ядовитой слюной и щипало глаза.
Она не взяла машину, оставила ее на парковке у работы. Вечер был холодным, сыпал мелкий снег. Он бился в окна, в глаза, ложился на подмерзшую землю, маскируя лед. Теодора шла пешком до самой квартиры, игнорируя холод, как хотела бы игнорировать растерянность и все еще не прошедший тошнотворный испуг.
Казалось, город бодрствовал всегда, следя за редкими прохожими, такими, как она, недоверчивыми желтыми глазами. Шагая по мосту над посиневшим в вечернем свете полотном неподвижной реки, она подумала о том, чтобы позвонить Баглеру, но не стала этого делать. Разговоры с ним теперь проходили еще хуже, чем раньше. Он был одним из тех, кто сложно поддавался психоанализу, потому что закрыт настолько, что самые мощные поисковые радары теряли его из вида. Теодора перевела мысли туда, где безопасно, и подумала о Романе. Но звонить ему тоже не стала. Отношения с ним были той пока еще светлой частью ее жизни, которую она не хотела хоть сколько-нибудь омрачать. Теодора понимала, что не сможет так идеализировать их вечно, но сегодня вечером хотя бы эти отношения должны были остаться гарантом неотравленного спокойствия и надежности.
Из-за снега, посыпавшегося чаще, Теодора едва ли видела дальше пары метров, поэтому заметила припаркованный знакомый автомобиль только у самой двери. Она замерла, а потом быстро пошла навстречу, чувствуя, как расплывается в улыбке онемевшее от холода лицо.
– И давно ты здесь дежуришь? – Она села в машину, быстро закрыв дверь. Волна тепла прогретого салона сбила дыхание. Немного снега с ее плеч рассыпалось прямо на протянутые руки Романа.
– Не очень, но почему ты идешь пешком? Что-то с машиной, снова?
– Не заводится, – солгала Теодора, стягивая шапку и подставляя ледяные губы под поцелуй. – Прости, я такая холодная!
– Вот именно, – проворчал Роман, на секунду отвлекшись от губ, которые теперь пощипывало от прилившей крови.