Да и что нам до того, как человек обманывает сам себя, чтобы исполнить с легкостью то, что мерзко или лживо, но спасает в данную минуту, — нам ли не знать этой техники. Разгадка проста, мы это должны исполнить, и нам надо ощущать, что, во-первых, это добровольно, или это прекрасно, или это не для нас, или нас заставили сделать и мы не виноваты, а во-вторых, нет выхода, а в-третьих, мы все это делаем во имя какого-либо более великого блага, чем наше, принимаемое и используемое нами зло.
Таможенник лучше других мог делать это, да и выхода действительно у него не было.
XXXII
Кощунство — было имя намерению Таможенника. Слышать Стоящего-над-всеми, получить из первых рук истину?! Конечно, Таможенник был ближе всего к границе Стоящего-над-всеми, даже стоял на ней, но услышать — значило перейти ее, стать на мгновенье ногой на чужую территорию, где другой закон, не ведомый никому, где неизвестен каждый шаг и каждый вздох, где, может быть, мгновенно, как лоскут бумаги, сгорает, обращаясь в пепел, тело, где нечем дышать, откуда, может быть, нет возвращения, а если и есть, то прежним ли и в какой форме?
Чужая загадочная жизнь — имя твое смерть?
Имя твое — страх?
Имя твое — пустота?
Есть ли ты?
Таможенника охватил озноб, как будто тело стало тенью на волне, из воды налетел ветер, и тень искорежила рябь, оно расплылось, перестало быть видимым прежнее отражение, и только некие линии, даже не напоминающие человека, стлались по воде, гонимые ветром.
Да, тело стало рябью; так можно высыпать песок из стакана — только что была точная форма, внутри стакана спрессованная в жесткий совершенный цилиндр, — и вот только несколько желтых холмиков вперемежку с травой, которая согнулась под тяжестью попавших на нее песчинок, но выпрямляется, ибо ветер сдувает их с каждого листа…
Граница между телом и мыслью позади.
Страх гонит человека туда?
Любопытство?
Выгода?
Таможенник перешел границу, чтобы уцелеть.
Кость и мясо больше не мешали мысли.
Мысль была размыта, как огни сквозь дождь. Здесь, за линией своей власти, она не могла говорить и спрашивать, но она могла слышать то, что было слышимо ею, или, вернее, — воспринимать — ибо не слова это были. Кусты в темноте. Которые можно принять и за человека и за медведя. И за страх. И за спасение, и за то, что не имело имени, ибо не существовало в знании и опыте, но ветви можно было потрогать, и ощутить их шершавую кору, омытую дождем, и понять, что живое застыло под руками, что если оно и не поможет, то и не таит угрозы.
Но вот мысль стала еще легче. Таможенник попытался удержаться за этот куст, но было нечем, и появилось ощущение высоты, холода, одиночества, которое жило в нем всегда, но только сейчас узналось как одиночество.
Высота тоже разделена на территории, за границей одиночества было тепло, пар плыл, бел и желт: он пахнул.
В запахе границы не было, но там была таможня — без границы. Ощущение надежды на спасение осталось лежать на полках таможни, как отобранная валюта и оружие… И все-таки далее было тоже движение.
Сознание, как копоть, медленно встало на крыло и скользнуло за спину.
Казалось, что могло происходить, если нечем было воспринимать окружающее? Тело — размыто, ощущение — на таможне, сознание — только запах гари, а через шаг и это как след от ракеты на черном небе — нету!
Ни-че-го!
Ничего?
Да из того, что только мешает слышать, мешает понимать, мешает видеть.
Ясность была независимой — не стало ничего. И Таможенник существовал вообще, и он перестал быть Таможенником бы, если это было просто так! Просто потому, что нет предела возможности человека, просто чтобы голову сломить или испытать себя: на какой высоте (или в какой глубине) перестает быть человек человеком и кем он становится в этом пределе, а потом и за этим пределом. Но Таможенник был з а ч е м, это было не испытание, и не забава, и не от жира, и не от силы, и не от гордости: нужда и страх могут то, что недоступно правде и силе.
Выстрели в небо стрелой или пальни прямо над собой тяжелой пулей, и где-то вверху кончится высота, мгновенье повисят стрела и пуля и, как перезревший виноград, как убитая птица, упадут на землю, возле тебя.
Мгновенье — и Таможенник завис в высоте, за границей себя и перед границей Стоящего-над-всеми.
Вот оно. Помощь? Совет? Приказ?
Ради него каша варилась.
Ради него жизнь на кон поставил.
Ради него ум за разум завел.
Так сегодня шифровка за минуту передачи содержит сто двадцать страниц печатного текста.
Но нечем слышать, воспринимать, а тем более сознавать.
Схватил будущей памятью, как яблоко с ветки во время прыжка. И вот уже пустота, схваченное, данное, а потом и мысль, как снежный ком липким снегом, обрастая ощущениями и памятью, покатилась обратно.
Да не как стрела или пуля по воздуху камнем — вниз, а по наклонной лестнице, узкой и черной.
