Ступени были выщерблены, усеяны битыми бутылками из-под виноградных вин и кислот, что поблескивали и испарялись со дна черепков темно-зелено-плесневелого цвета, и там, где быть должно плечу, возник удар, покатилась кровь, боль ударила в мысль, и распоротое плечо перекатилось через ступень и своим краем напоролось на острие торчащей из стены косы — и вот уже боль возвращенного тела так же остро полоснула мозг; заржавленный нож вонзился в пустоту, где должно было быть око, нож повернулся, ибо высока была скорость паденья, да и не имел еще Таможенник Глаза, и ощутил он его на своей ладони, которая сжала око вместе с обломком стекла, и кислота, плеснув, обожгла глаз и рану; тяжелело тело, болело все сразу, набирало инерцию и пропарывало собой не останавливаясь ножи и косы, стекло и железные рваные клочья, било о каменные выступы и, скатываясь, приобретало форму, и глаз перемещался на свое распоротое место, и спина начинала быть там, где бывает она у живых людей, и даже начал привыкать Таможенник к этому падению; но вот кончилась лестница, и тело, перевернувшись, звякнуло, как мешок с деньгами, и легло на пол, и поднял больную голову Таможенник, и увидел своим оком Таможенник, что сидит он за столом, и тело прежней формы, и ничего не изменилось в нем, а то, что жизнь ушла из него, он не поймет никогда и даже будет бороться, и не раз, чтобы уцелеть, но это уже не имело никакого значения.
Таможенник стал только исполнителем такого качества, которого ранее не было в нем, и своей теперь не будущей, а прошлой памятью он вспомнил о том, что там, перед тем как начать падать, он принял, не расшифровывая. А настоящей памяти не было, да и нет ее ни у кого, настоящая память — это вниз, сквозь крючья, стекла и ножи, неуправляемо, беззащитно вниз.
XXXIII
Да, Таможенник стал исполнителем.
Почему вдруг?
А не вдруг — изменивший себе, вышедший за пределы себя, даже из самых важных побуждений, не вернется в прежнее состояние.
Измена — это уже необратимо. Измена — это движение только в одну сторону, и даже когда назад, это все равно вперед, только с заблуждением, что назад. Ибо человек движется не только относительно земли, где он может идти в любом направлении с точностью до одного градуса и даже минуты, думая, что эта дорога единственна. Счастливец, идущий в неведении, на самом деле главная дорога — во всем пространстве относительно вечности. Земля обманщица — она закружила нам голову, мы идем, как нам кажется, вперед, а на самом деле никуда; сколько обмана и силы иллюзии в этом крошечном крутящемся шарике под ногой. Дорога вперед, вверх и вниз, а кровь внутри независимо от нашей дороги, а наша дорога независимо от стран света по кругу к смерти.
Растопи оловянного солдатика и попробуй отлить прежнего в старой его же, солдатика, форме. Та же форма, то же слово. А перегрел — и цвет другой, и упругость, а уж весь… Если быть точным, даже воздух внутри в пузырях. А что человек, если даже оловянная мертвая кукла…
Таможенник, обретший себя в боли, стал исполнителем, — это, можно сказать, другая биография. И другая участь. Но исполнитель, по мне, все же больше участник того, что происходит со всеми людьми, чем правящий, повелевающий или бунтующий, что несут разрушение, в силу противоположных причин, всего, что вокруг них, но они все же тоже участники жизни всех, трагические участники, но даже самые лучшие из неудачников не есть предмет жизни, а следовательно, и внимания, они навоз, или плесень, или черви, видящие себя в зеркале своего воображения темноглазыми рыцарями.
И что был должен делать, исполнять Таможенник в своем новом качестве и прежней должности? Если припомнить, осознать воспринятое там, вверху, перед падением?
Провести испытание нашего Гримера на готовность к работе, о которой Таможенник ничего не знал, но что обязан был сделать.
А где же сто двадцать страниц шифровки, если всего-то «провести испытание»?
А инструкция! Для исполнителя инструкция — это более серьезная штука, чем приказ, идея.
Ибо идея без приказа — фантазия. Приказ без инструкции — безграничная самодеятельность, глупость, бессмысленная свобода, возможность поступать, как заблагорассудится, согласно своему разумению, но всегда законно. А когда по инструкции. И Таможенник своей прошлой памятью стал расшифровывать, запоминать и усваивать каждую строку этой инструкции, которую наш Гример, спасая Таможенника, испытает на своей шкуре.
XXXVI
Таким образом, Город, что мог уже перестать существовать, проснулся рано утром: новые постели были обжиты, облиты, разбросаны, смяты, и жизнь пошла своей обычной колеей, — так машина, выскочив на повороте на обочину газонов, опять вползает в две колеи, так пассажирский поезд, что должен был врезаться в цистерны с нефтью, после щелкнувшей в последнюю минуту стрелки устремляется по соседнему пути в ту сторону, а спокойно спящие пассажиры никогда и не узнают, как близки были они к гибели, и только машинист поседеет в эту ночь.
И это еще не последняя станция.
