— Там была подборка писем, — сказал Ося, почесывая бороду. — Якобы от тех, кто за коммунистов. Пишут, что после победы с дерьмократами сделают. Типа кишки вырежут, яйца оторвут, на улицах развесят, ну и так далее.
Глеб поморщился. Как-то о возможной победе коммунистов он всерьез не задумывался. И уж тем более — о возможных казнях. Даже при Брежневе этого не было, куда уж Зюганову.
— Понятно, — продолжал Ося, — что эта коммерсантовская шушера сама все придумала. Но я подумал: а ведь правда, когда победим, мы с авторами этой газеты так и поступим.
— Мы — это кто? — спросил Луганский.
— Мы — это НБП, — ответил Ося. — Нацболы.
— Я знал Курехина, — сказал Луганский, — встречался с ним пару раз. Очень был клевый. Жалко, что умер.
— Курехин — это который про грибы? — спросила подошедшая Настя.
— Он самый, — сказала Снежана. — А, кстати, ты грибов не принесла?
— Нет, не достала, — девушка виновато улыбнулась. — В другой раз, ладно?
— Хуйня, — Снежана царственно кивнула. — И так всем по кайфу.
Она явно наслаждалась положением королевы бала. Комната уже была полна людей — большинство Глеб видел впервые — по крайней мере, не мог вспомнить, видел ли раньше.
— Не знаю, — Настя надула губы. — Мне противно смотреть, как все пьют. Водка — это так не позитивно. Только посмотри, — и она кивнула на Антона, который, жестикулируя, что-то излагал Бену.
Внезапно Снежана глянула на часы и рванула в офис с криком:
— Меня должны поздравить из Америки, скоро буду!
Глеб вернулся к столу. Нюра Степановна молча рассматривала рюмку водки, словно впервые ее видела. Кто-то предложил включить музыку и потанцевать. Стол сдвинули к стене, начались танцы под "Жильца вершин" и Murder Ballads. Глеб некоторое время подпрыгивал, вспоминая свои первые дискотеки, но потом решил, что с него хватит, и направился в офис. В коридоре он встретил Бена. В офисе Луганский, сидя на столе, впаривал Снежане и Насте:
— Я решил, хватит заниматься рекламной мелочовкой. Хочу написать серьезный сценарий. Начинается с того, что двое братков, чечен и русский, едут на машине. Русский только что вернулся из Америки, и чечен его расспрашивает. Вот, слушайте.
Откуда-то Луганский извлек сложенный вчетверо лист бумаги и начал читать:
— Правда ли, что там это дело совершенно законно?
— Да. Совершенно законно. То есть, конечно, нельзя подойти на улице к мальчику и трахнуть его в жопу, это да. Но если живешь с кем-то — твое дело. Или если мужик одевает женское платье и идет в кабак — его оттуда не выгоняют.
— Постой. Я не понял — то есть если я сижу в кабаке, и входит пидор, я не могу его вырубить?
— Ага. Ты не можешь его вырубить. Потому что менты тогда вырубят тебя. Потому что мусор тоже может оказаться пидором.
— Круто, — сказал Глебу Бен. — Это пародия на "Палп Фикшн", я понял. Там в начале Сэмюэл Л. Джексон с Траволтой беседуют об Амстердаме.
— Мой любимый фильм, — сообщила Настя. — А вы знаете, что было в чемоданчике? Душа Марселуса Уоллеса, вот!
— А я думал, — сказал Бен, — бриллианты, украденные в "Бешеных псах".
Луганский глянул на него возмущенно, Бен пожал плечами и вернулся в большую комнату. В офис зашли Андрей с Антоном и остановились на пороге. Не смущаясь, Луганский продолжал читать:
— А бабы? Как бабы это терпят?
— Бабы в Штатах совсем обнаглели. Вот если ты ущипнешь ее за жопу, она волокет тебя в суд, и судья отправляет тебя на зону.
— Блядь.
— Бабы в Америке даже говорят на другом языке.
— Что? Не по-американски?
— Ну, не совсем. Самое забавное — это такие маааленькие отличия. Например, история будет по-английски history, а бабы говорят — herstory, потому что…
— Я не понял, как?
— Ну, это звучит у меня похоже, а пишется по-разному. То Ха — И -Зэ, а то Ха — Е - эР. То есть «его» и «ее».
— У меня была подруга, — сказал Антон, — так она год прожила в Англии. Много мне про феминизм рассказывала. Про феминизм и этот… как его… джендер.
— Интернет, — заметил Андрей, — отменил гендер. Потому что в Сети никто не знает — собака ты, мальчик или девочка.
Они вернулись в большую комнату, оставив Настю дослушивать дурацкую пародию на самый модный фильм года. Пьянка достигла апогея. Кто-то, чьего имени Глеб не знал, лежал на трех стульях, протягивая длинные руки к танцующим и слабо взывал:
— Седьмой, седьмой, поговори со мной! Почему не отвечаешь, почему молчишь, а?
В углу Муфаса раскуривал большой косяк и объяснял, что на самом деле у него другое имя, а Муфаса — это прозвище, в честь Льва-отца. Глеб подумал, что, вероятно, двое других участников группы «Мароккасты» должны быть Львом-сыном и Львом-святым духом. Глядя на танцующих, Глеб тяжело вздохнул. Может, стоило уйти, но мысль о поездке через весь город была ему неприятна. Налив себе воды, он пошел на кухню.
Осе стало жарко, и он снял рубашку, оставшись в майке с надписью "Punk is not dead".
— А ты панк? — спросил Глеб.
— Я анархо-сатанист, — холодно ответил Ося, и Глебу расхотелось уточнять, что это такое.
— А чего тогда майку надел? — спросил Шаневич.
