Вольфсон отложил гитару и попробовал почитать Галича стихами — все шло по плану, но немножко наспех, а впрочем, все герои были в яслях — но его быстро заткнули. Ирка, которая давно хотела танцевать, затребовала музыку и, взяв Емелю за руку, пошла с ним в полутемный угол, где уже топталась Светка со своим кавалером. Глеб поднялся и пригласил Оксану.
Они танцевали обнявшись и, осмелев от выпитого, Глеб нагнулся и тихонько поцеловал Оксану в шею. Оксана засмеялась и покачала головой. Глеб чуть отстранился, и они продолжили неторопливый танец.
Марина встала и, тяжело вздохнув, вышла в коридор. Ей не хотелось танцевать — да, собственно, и не с кем. Тошнило все сильнее — видимо, сказалась водка. Марина вошла в туалет, заперлась и нагнулась над унитазом. Через тонкую стенку слышались пьяные голоса Феликса и Абрамова.
— Я чувствую себя полным говном, — говорил Абрамов. — И, главное, я думаю, что все должны знать, а все делают вид, будто ничего не случилось.
— Почему ты говно? — спросил Феликс. — Если из-за той бутылки «Алигате», которую вы в Питере заначили с Глебом и Емелей, то мы как-то простили тебе уже.
— Хуй с ней, с бутылкой, — послышались звуки наливаемой жидкости, — хотя и там я повел себя как говно.
— Крысятничать не хорошо, — сказал Феликс. Было слышно, как они выпили, а потом Абрамов сказал:
— Дело не в том, что крысятничать. Я же тогда Емелю подговорил на этот трюк с винищем. И всех собак на Емелю навешали.
Боже мой, подумала Марина, какие дети. Полчаса обсуждать бутылку «Алигате». Тошнота чуть отступила, она вытерла рот туалетной бумагой и поднялась с колен. И тут Абрамов сказал:
— С Чаком ведь получилась та же история. Он пришел ко мне — ну, когда Белуга его поймала, спрашивает: "Что делать?". А я подумал — надо уговорить его заложить Вольфсона. Потому что тогда Вольфсона посадят, Чак окажется весь в говне, а Царева мне достанется.
— Дааа, — протянул Феликс. — Хуеватенько выглядит, ничего не скажешь.
— Я же не думал, что так все будет! — почти закричал Абрамов. По голосу было слышно, как сильно он пьян. — Кто же знал, что Чак из окна прыгнет! Я же думал — все как-нибудь обойдется!
— Ты бы хоть потом сказал, когда все Чака травить стали.
Марина стояла, прижавшись лбом к холодной стене, и слезы текли у нее по щекам. Она вспомнила, как стучали карандаши по партам, как она крикнула Леше: "Предатель!", как он лежал потом в гробу, совсем чужой, непохожий на себя.
— Я боялся! Мне было стыдно! — кричал за стеной Абрамов. — Ты ведь теперь тоже будешь считать меня говном? Я же всего-навсего дал совет! Он же мог его не слушать!
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Феликс, и Марина услышала, как он прошел мимо по коридору. Следом за ним бежал Абрамов, крича: "Постой, постой, выслушай меня!". Их голоса вскоре стихли. Марина вытерла слезы и почувствовала, как скорбь сменяется холодной, как кафель, ненавистью. Теперь она знала, кто виновен в смерти Леши. Это не она. Это Абрамов.
Ее снова затошнило, и она нагнулась над унитазом. На этот раз ее вырвало по-настоящему, словно тело хотело извергнуть из себя все следы прошлого. Льющаяся вода подхватила желто-красные сгустки. Марина чувствовала себя очищенной и опустошенной.
Но глубоко внутри оставалось что-то. Какая-то искра прошлого, слабый зародыш будущего.
Вольфсон послал письмо на следующий день. В Калифорнии было утро, в Москве — вечер. Глеб ушел из Хрустального за полчаса до назначенного часа, попрощавшись с Нюрой Степановной и Шаневичем, которые остались готовить какой-то договор, сетевых дел не касающийся. Вместе с Андреем Глеб дошел до метро, они выпили пива и разошлись. Пока Глеб добирался до дома, Вольфсон уже отправил на вид невинно письмо, которое должно было раскрыть местоположение того, кто выдавал себя за реинкарнацию Чака.
Наживкой стали фотографии выпускного вечера. Вольфсон привез их с собой в Америку и, потратив полчаса, разыскал в одной из коробок в пустующем гараже. Пять лучших отсканировал: Вольфсон и Феликс жгут Сканави, Феликс демонстрирует новые джинсы, Вольфсон поет под гитару, Вольфсон и Феликс наутро после выпуска пишут краской на стене школы "1984 г", где «г» — не сокращение от слова «год», а буква их класса. И, наконец, привет из будущего — танцуют Ирка и Емеля. Кем бы ни был псевдоЧак, он должен клюнуть.
Он клюнул. Когда Глеб законнектился из дома, его ждало письмо Вольфсона (копия — Горскому). Лаконично: четыре числа, разделенные точками. Они ничего не говорили Глебу, но, глядя на них, он подумал, что матшкольные мальчики любят цифры больше, чем мертвых и живых, потому что цифры не умирают и способны лишь менять порядок.
Он написал письмо Горскому, но едва отправил, в ящик свалилось новое письмо: Горский уже определил IP-адрес. Это была Москва.
— Всего каких-то одиннадцать миллионов жителей, — написал Глеб в IRC.
