Сидя на скамейке собственного дома этим теплым майским вечером, Павел Петрович думал о неумолимо приближающейся смерти и о своей прожитой жизни, горько сожалея о том, что она заканчивается, одновременно, однако, ощущая полное стоическое спокойствие по этому прискорбному поводу, понимая, что время поворотить вспять невозможно. Он часто вспоминал любимую жену, покинувшую его тринадцать лет назад благодаря раку печени, единственного сына, погибшего в автокатастрофе в позапрошлом году и размышлял о том, заканчивается ли жизнь после смерти и сможет ли он увидеться там с женой и сыном, и его земное безутешное отчаяние является ничем иным, как простой тратой нервов. А еще у него была мечта, которую он пронес через всю жизнь, начиная с раннего детства, с той минуты, когда в их маленькой сельской школе учительница по географии рассказала на уроке про самую большую реку планеты Земля – Амазонку. Павел Петрович так хотел увидеть ее – колоссальный водный поток, поражающий своей шириной и глубиной, богатейшим растительным и животным миром, плодородием почв и самым романтическим в целом мире ореолом легенд и таинственных недосказанностей. Он часто представлял себя индейцем – охотником на анаконд, проверяющим сети в узкой глубокой протоке среди густых и диких джунглей, или безумно храбрым торговцем каучука – регатаном, в постоянном одиночестве ежедневно бросающим вызов самой смерти, стерегущей его на каждом шагу в виде кровожадных пираний, ядовитых змей, лягушек и пауков, гигантских водоворотов, внезапно возникающих на речных стремнинах самой огромной пресноводной системы планеты, одураченных им, затаившими жажду мести, недалеких серингейро. Эти яркие красочные фантазии, всегда переполненные изобилием броских тропических красок и сладких экзотических ароматов, призраками невесомых колибри, свирепых пятнистых ягуаров и ревущих обезьян, помогали ему выжить под холодными тоскливыми дождями на бесконечных посевных и уборочных родного колхоза, на дне окопов и на нарах землянки в промежутках между боями на фронте…
Скрипнула калитка. Дядя Паша повернул голову на скрип – это выходили со двора его семнадцатилетняя внучка Марина, ученица выпускного класса и ее такая же семнадцатилетняя подружка-одноклассница, одетая в аналогичную короткую джинсовую юбку, что и Марина. От обоих за километр несло дешевыми духами и крепкими мужскими сигаретами. На дедушку они раздраженно покосились густо подведенными глазами и у них не нашлось для него ни одного доброго слова. Пошли они, кстати, к своей третьей, ничем от них не отличавшейся, подруге, чтобы уже потом, в наступивших развратных сумерках, втроем запереться на дискотеку местного районного клуба.
– Маринка, ты к экзамену – то приготовилась?! – сипло прошамкал Павел Петрович беззубым ртом. – А-то на танцы собралась!
– Приготовилась! – не повернув ради элементарной вежливости головы, словно собака, огрызнулась Маринка, и процедила сквозь зубы, рассчитывая на то, что ее услышит только подружка: – Козел старый – сдохнуть все никак не может!
Недалекая подружка хихикнула в ответ, выказав тем самым в своем характере полное отсутствие какой-либо почтительности перед убеленной сединами старостью.
Дедушка догадался, что любимая младшая внучка сказала своей подружке что-нибудь обидное, гадкое в его адрес. Ничья психика так не ранима, как психика стариков и лицо Павла Петровича исказилось от невыносимой душевной боли, но он по-прежнему оставался мужчиной и солдатом, сумевшим пройти живым через четыре года мясорубки Великой Отечественной. Он справился с собой и лицо его приняло прежнее безучастное выражение. Боль в душе, однако, осталась, вместе с упрямым непониманием: откуда в такой молоденькой девочке, тем более, его родной внучке, которую он нянчил на руках, подобная жестокость? Конечно же, он не судил ее сильно строго, уже хотя бы в силу того, что приходился ей родным дедушкой, и она была кровиночкой его погибшего сына, мудро учитывая к тому же объективность сегодняшней реальности, поставившей в полный логический тупик каждого человека его поколения. «Лишь бы в старости, если она конечно доживет до моих лет, ее не обижали так, как обижает она меня. И некому ее будет пожалеть – меня-то уже лет шестьдесят, как не будет на свете». И непрошеные слезы навернулись на глаза. «Да что это со мной сегодня такое?!» – сокрушенно подумал ветеран, – «Как баба, прямо, расклеился! Может, правда – смерть где-то уже совсем рядом! А хоронить-то меня ведь совершенно будет не на что! Нельзя мне сейчас умирать, никак нельзя!» – и он внимательно посмотрел сначала на безоблачное вечереющее майское небо, а затем – вдоль пыльной улочки, как будто и там, и там опасался увидеть злейшего врага рода человеческого. Но и небо, и дальний конец улочки пока выглядели абсолютно пустынными, и Павел Петрович более или менее успокоенным вернулся к своим ностальгическим мемуарным размышлениям-воспоминаниям…
