Рано утром через щель под потолком воровато заглядывает луч солнца. Оглядится, осмелеет и прыг на холодный пол. Пройдется по давно не бритым щекам, разбудит, попляшет на ладонях, осветит на миг сердце надеждой и прочь, скорее на волю. А мы остаемся здесь, в своем каменном мешке. Рваные одеяла, глиняный кувшин с ржавой водой, вонючая параша в углу. Пять шагов в длину, два в ширину — таково жизненное пространство камеры особого режима тюрьмы Пули-Чархи. Поначалу нас было здесь только трое. Преступники особой государственной важности, лишенные прав свидания с родными и близкими, передач белья и питания, глотка свежего воздуха, слова с часовым у камеры. Подробности наших преступлений хранятся в канцелярских папках допросов. Каждая из них имеет свой порядковый номер, четко выведенный старательной рукой служивого человека.
Номер 523. Вытянув руки вперед, делает сейчас под собственную команду утреннюю гимнастику.
— Раз, два, три! Раз, два, три!
От усердия выступил пот на широком лбу, впалые щеки покрылись румянцем.
Худой, длинный как жердь, он то опускается на корточки, то тянется к потолку. В больших черных глазах под стеклами очков в толстой роговой оправе — выражение серьезности и сосредоточенности. Это профессор Кабульского университета — Нажмуддин Зяран.
Впрочем, в тюремной канцелярии хранится не одна, а сразу три папки с описанием ужасных злодеяний профессора. Одна была заведена при короле Мухаммаде Захир-шахе, другая — при Мухаммеде Дауде, а папка за номером 523 — при Хафизулле Амине. Власти меняются, а Нажмуддин остается по-прежнему политически опасным человеком для всех режимов, какие только ни существовали за последние годы в Афганистане.
Номер 804. Он встает ни свет ни заря. В темноте плеснет себе из кувшина водой на руки и ноги, станет на колени и начнет отбивать земные поклоны. Губы беззвучно шепчут молитву. Ее слова знакомы мне с раннего детства. «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господу миров милостивому, милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклоняемся и просим помочь!» Это первая сура священного Корана. Слова мольбы обреченных узников Пули-Чархи… Один Аллах знает, сколько их здесь за мертвыми, глухими стенами тюрьмы. Руки к небу, молится истово, самозабвенно: «Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых ты облагодетельствовал, не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших».
По пять раз в день разговаривает один на один с Аллахом почтенный мулла из Бадахшана. Мы с профессором не мешаем, сидим молча, чтобы не осквернить религиозный обряд. Но, видно, велики грехи у нашего Хабибулы Джумы. Не доходит его молитва до неба. Сидит с нами уже не один месяц в ожидании своего приговора.
— Не страшитесь суда земного, — важно, как проповедник в мечети, говорит он нам. — А страшитесь кары всевышнего… Суд Аллаха — праведный суд и для палача, и для его жертвы. Да свершится он скорее над нашими головами!
Послушаешь муллу — сама честность и справедливость, всего себя человек посвятил служению Аллаху… А тоже, как и мы, числится в списках опасных врагов для своего государства.
На моем личном деле стоит цифра 513…
Били молча и остервенело. Кулаком, коваными носками ботинок, свинцовой линейкой по голове и спине. Били, пока я не потерял сознание. Стало легким, как гусиное перо, мое тело. На смену дикой, опоясывающей все тело боли пришло блаженство. Наконец-то я ушел от этого жестокого, так и непонятого мною, мира. И вдруг почувствовал, как дернулась моя голова, за пустоту начали цепляться пальцы. И снова боль, невыносимая, мучительная…
— Слава Аллаху! Он приходит в себя!.. — услышал я чей-то радостный голос.
— Не суетитесь, почтенный Хабибула. Смочили платок? Вот так, помогите повыше приподнять его голову! — командует кто-то другой над самым моим ухом. Жизнь, оказывается, не захотела расстаться со мною… Из груди вырвался надрывный, глухой стон. С трудом приоткрываются тяжелые веки, и я вижу перед собой восковое лицо незнакомого человека.
— Вы меня слышите?..
— Слышу… — почему-то шепотом отвечаю я.
— Однако отделали они вас изрядно. Очень больно? — спрашивает бледнолицый.
— Больно… Очень больно… — с трудом приподнимаю голову и неожиданно для себя кричу громко, истерично:
— За что они меня?! За что?! Я — не враг! Я — свой! Свой, свой!
Обессилел, упала голова, зашелся кашлем…
— Лежите спокойно, вам нельзя волноваться! — говорит мне все тот же незнакомец…
— Кто вы?
— Товарищи по несчастью, — услышал я в ответ…
…Затянулись кровавые рубцы на моем теле. День сменялся ночью, но ничто не менялось в жизни нашей камеры. Нас словно забыли, никому больше мы не нужны на этом свете. Тяжелая дверь открывалась для жидкой похлебки и куска сухой лепешки. Часовые были как немые. Им строго-настрого запрещалось общаться с нами. Никакой связи с внешним миром, полная изоляция. Будущее было тревожным и неизвестным… Днем не хотелось думать, терзать свою душу… Жили воспоминаниями о прошлом.
