Когда все опасное осталось позади и охрана примкнула к каравану, слилась с ним, патронные ящики были захлопнуты, а пулеметы зачехлены, чтобы казенники не забивало песком, грянул первый выстрел — караван поджидала засада, устроенная ротой афганских десантников. Она имела задание задержать караван с контрабандным грузом. Бой был недолгим. Когда вскрыли тюки, звучный синий свет вырвался из темных мешков наружу: во всех без исключения вьюках находился лазурит, наколотый крупными кусками, отборный, калиброванный, как сказали бы умельцы на князевском заводе. Лазурита было много, более двух тонн. Когда перебрали, обтерли ладонями каждый камешек и оценили весь лазурит, оказалось, что стоит он целое состояние — два с половиной миллиона долларов.
О караване с лазуритом Князеву рассказала Наджмсама, он слушал ее молча, глядел во все глаза, и что-то новое рождалось в нем, заставляло прислушиваться к самому себе, а заодно и к земле, на которой он сейчас находился, чьим воздухом дышал, чьи песни и молитвы слышал, ощущать, как его пробивает острая колючая дрожь, хотя на улице холодно не было — скорее наоборот, как что-то громко клокочет, перхает по-над сердцем, того гляди — паром начнет исходить, будто перекипевшая кастрюлька, и невольно сгибался, стараясь утишить, сбавить в себе это клокотание, смотрел куда-то в сторону, пытаясь думать о чем-нибудь постороннем, но это ему не удавалось — Князев думал о Наджмсаме.
— Слушай, ты хотела бы поехать в Советский Союз? — спросил он как-то Наджмсаму. — В Астрахань, к примеру.
— А что такое Ас-тра-аха-ань? — врастяжку спросила Наджмсама.
— Город, где я родился. Там моя мать живет. Там и я живу, там завод, где я работал.
— Значит, ты — рабочий класс, — Наджмсама ткнула Князева пальцем в грудь, засмеялась, потом оборвала смех, погрустнела: — А у нас в Афганистане рабочих мало. Это плохо.
— Как мало? А таксисты? Рабочие авторемонтных мастерских в Кабуле? А те, кто обслуживают электростанцию, высоковольтную линию? А скорняки, кожевенники, лудильщики, жестянщики? А те, кто на домостроительном комбинате в Кабуле? В итоге много тысяч наберется!
— Я не знаю, можно ли лудильщиков считать рабочим классом? — Наджмсама покачала головой. — Рабочий класс — это обязательно большой коллектив, завод, станки, организация, это когда все вот так, — она сжала пальцы в кулак, приподняла над головой, потрясла, глаза ее потемнели, появилась в них учительская строгость, — и Князев невольно притиснул руку к груди, к левой ее стороне, потер — сердце толкнулось изнутри, что-то в нем незнакомо застучало, сбилось с нормального хода. Князев снова потер пальцами грудь, совершенно не ощущая кожи — онемела, сделалась чужой, мертвой. Потом немота начала проходить, бой сердца выровнялся, внутри возникло что-то щемящее, чистое, заставляющее смотреть на мир, на желтые горы и желтое небо совершенно по-иному, видеть все в светлых тонах, и Князев улыбнулся. — Рабочий класс — это когда все вместе, — проговорила Наджмсама громко, приподнялась, как настоящий оратор, хотела еще что-то сказать, но вместо этого забралась пальцами в карман, выдернула оттуда тонкий клетчатый платок, пахнувший духами — все-таки женщины всего мира одинаковы, где бы они ни жили, и поведение их одинаково, и приязнь, и тяга к духам! — промокнула глаза, превратилась в обычную девчонку.
Она ведь по сути своей была еще девчонкой, Наджмсама, самой настоящей девчонкой, которой пришлось ломать себя и обычные радости беззаботной жизни — Наджмсама была не из бедной семьи, Князев это знал — поменять на борьбу.
Недалеко с голодным гоготаньем промчался ветер, поднял тяжелую желтую пыль, скрутил ее в жгуты, обмел, будто железным веником, небо, уволок за рваные, тающие в пространстве хребты.
Ушел ветер, стихло все вокруг, огрузло, сделалось немым, каким-то чуждым и недобрым, да еще в горах хлопнул выстрел, пропорол, будто гвоздем, вязкую, навевающую тоскливые мысли тишь, и за первым выстрелом последовал второй, третий. Стреляли километрах в пяти от городка.
— Душманы, — проговорила Наджмсама, на чистом лице ее поперечная упрямая складка рассекла лоб пополам, эта складка должна была состарить лицо Наджмсамы, но не состарила. У Наджмсамы был тот самый возраст, которому ничего не могло нанести ущерба. — В горах сосредоточиваются.
Но сколько бы ни стреляли душманы, ни прилаживались к своим хлестким «бурам», городку они все равно никакого вреда принести не могли — слишком далеко. Сдохшая, на излете, пуля максимум что может сделать — испугать вон того голопузого и очень уж понурого — видать больного — ишачка, в печальном раздумье застывшего посреди дороги.
— Надо бы собрать ребят, пугнуть бандитов, — сказала Наджмсама.
— Собери, — Князев невольно улыбнулся.
