В общем, заплутал пилот Сулеймана Лаика и, пройдя по одному узкому ущелью, неожиданно наскочил на огромную каменную площадку, битком набитую людьми. Душманов в этом районе вроде бы не было и появление их не предполагалось — во всяком случае, так сказали военные, потому пилот спросил у Лаика, не то ли пуштунское племя митингует на горной плешке? Сулейман Лаик пожал плечами и скомандовал: приземляйся! Когда приземлимся — увидим, то или не то.
Сделав короткий крутой вираж, пилот посадил машину точно посреди каменного пятака и, только когда вырубил двигатель, понял, что они прилетели не туда. Это было не пуштунское племя, а крупная банда. Душманы! Пришли сюда ночью и не замедлили собраться на свою «сходку».
— Запускай мотор! — закричал один из сыновей Сулеймана Лаика, метнулся в кабину к пилоту.
— Не надо! — остановил его Лаик. — Поздно. Взлететь не успеем, они нас в сплошную дырку превратят. — Поднялся, поглядел через кругляш-иллюминатор на поляну. Что-то незнакомое появилось на его лице, и сын, внимательно смотревший на отца, понял, что Сулейман Лаик жалеет этих людей. Жизнь ведь у них собачья: ютятся в земле, в каменных норах, как червяки, ободранные, неухоженные, потрясают оружием, а во имя чего потрясают — сами не ведают. Не позавидуешь им. У собственного народа как бельмо на глазу, старики вслед плюют. — Поздно, — повторил Сулейман Лаик, — большой дыркой от сыра станем, если взлетим, — он одернул на себе пиджак, на военный манер поправил ремень, вдетый в брюки, проверил, везде ли подоткнута под него рубашка — оружия Сулейман Лаик не носил, предпочитал обходиться без него — и, подойдя к защелке двери, решительно дернул ее вверх, раскупоривая вертолет. Проговорил насмешливо, тихо: — Ну, что вы не стреляете? Видите вертолет со знаками афганской народной армии и не стреляете. Выходит, не все еще у вас потеряно, дорогие единоверцы, есть шанс выкарабкаться, назад к людям вернуться…
На вертолетном боку был отчетливо виден опознавательный знак афганской армии: в трехцветном зелено-красно-черном круге алая звезда.
Сулейман Лаик спрыгнул на землю, легким спокойным шагом пошел к душманам. Те настороженно подняли стволы автоматов. Лицо Лаика было хорошо знакомо им, как и всему Афганистану: все-таки не так уж много в стране известных поэтов, которых по телевизору показывают. Да и на народе он часто выступает…
Сыновья Лаика заняли позицию у вертолетной двери и в свою очередь тоже выставили автоматы: если уж погибать, так вместе с отцом. Младший сын неожиданно иронически шмыгнул носом: бородатый нечесаный душман в серой, давно не стиранной чалме, стоящий совсем рядом с вертолетом, напряженно задирал голову, тряс куделями черной бороды, он все прислушивался — а не раздастся ли где в недалеком ущелье стук вертолетных движков, не придут ли за этой безобидной, невооруженной, хотя и военной, машиной другие — боевые вертолеты? Нет, вокруг было все тихо. Похоже, что вертолет этот один пришел. А Сулейман Лаик тем временем речь начал. Все внимательно слушали его, не двигались. Лаик говорил об Афганистане и о том, как были разбиты банды в Кандагаре, в Панджшере, в Герате, что ждет людей, которые подняли оружие на свой народ, говорил о завтрашнем дне страны. Речь его заняла всего семь минут, но она дошла до душманов, тронула их, на бородатых лицах появились растерянность, что-то детское, наивное. Потом Сулейман Лаик сказал, что хотел бы продолжить разговор, когда это ущелье будет свободным, а люди, стоящие перед ним, побросают на землю оружие.
Повернулся к душманам спиной, неспешно зашагал к вертолету. Сыновья его невольно напряглись — сейчас вслед громыхнет автоматная очередь, располосует отца… Но не прозвучал ни один выстрел. Сулейман Лаик спокойно взобрался в трюм вертолета, и в ту же секунду летчик поднял машину в воздух — мотор он успел запустить, пока Лаик шел, провожаемый мрачными взглядами собравшихся, спокойный, сосредоточенный, погруженный в себя, прямой, совершенно равнодушно относящийся к мысли, что его могут убить.
Князев попробовал поставить себя на его место, совместить ощущения, и у него получалось, что он должен был повести — и повел бы, как пить дать, повел бы себя точно так, как и Сулейман Лаик. Он тоже не дал бы себе выстрелить в спину, ни за что не дал. Хотя как не дал бы? Как? — это вопрос номер два, а номер один — это вопрос поведения.
Потом он попробовал поставить себя на место сыновей Лаика и пришел к выводу: сыновья ведь не верили, что их отец может умереть. Даже если он и споткнется, сбитый с ног душманской пулей, то все равно встанет, отряхнется, сотрет кровь с губ, улыбнется как ни в чем не бывало — спокойный, близкий до щемления в сердце, родной, — жестом попросит ребят не тревожиться — все, мол, с ним в порядке — сыновья не верили в смерть отца, и эта вера была справедливой.
