— Расскажи что-нибудь об Афганистане, — просил Князев Наджмсаму, и Наджмсама рассказывала ему, что знала, что было Князеву интересно. О том, как был создан царандой — афганская милиция, — и о том, что значит черная чалма, намотанная на голову, и чалма белая, кто такие сунниты, и кто такие шииты, откуда взялись кабульские хазарейцы — самые бедные люди, которых нанимают вместе с тележками для перевозки тяжестей, и почему килограмм дров в Кабуле зимой стоит дороже, чем килограмм мяса.
Очень легко дышалось в эти минуты Князеву, речь Наджмсамы смывала с него, будто дождь, всякую пыль, сор, накипь, он очищался от шелухи, которая слезала с него слой за слоем, — Князев даже не думал, что он может быть так запылен, замусорен, и невольно улыбался от той легкости, даже бесшабашности, которую ощущал в эти минуты. И Наджмсама, глядя на Князева, тоже улыбалась, ей тоже было легко.
…Где-то высоко в небесной мути кружились, творя бесшумный страшноватый полет, орлы, плавились оконтуренные солнечным пламенем горы. Опять грохнул далекий выстрел, но звук его не коснулся их слуха, прошел мимо. Время для этих двух людей перестало существовать, мир сделался розовым, безгрешным, не было в нем ни боли, ни огня, ни крика, ни оторопи человека, неожиданно, ни с того ни с сего почувствовавшего, что через секунду его подсечет горячая свинцовая плошка и он с оборванным дыханием хлопнется на землю. Князев ловил каждое слово Наджмсамы, по звуку, по интонации — не по собственному знанию, а именно по интонации стараясь понять, о чем Наджмсама говорит, и прекрасно понимал ее.
В нем рождалась, возникая буквально из ничего, из маленького родимого пятнышка, великая тревога за Наджмсаму. Князев обкусывал с губ какие-то заскорузлые, высохшие на солнце пленки, щурился печально, пытаясь понять, что же с ним происходит, и никак не мог понять, морщился, стараясь совладать с собою и с внезапным внутренним ознобом, пробивавшим его. Если было бы можно, если б Наджмсама согласилась, он обязательно бы женился на ней, расписался бы, чтоб все было честь по чести, — хотя Князев не знал, принято ли расписываться в Афганистане или надо идти в мечеть и ставить там какую-нибудь закорюку в журнале, — привез бы ее в Астрахань, прошелся бы с нею по вечерним тихим улицам, выбрался бы на Волгу полюбоваться розовой закатной водой. Вот разговоров среди соседей было бы! «Князев-то, а… Ну тот, что недавно из армии пришел, жену афганку с собою привез, а! Вот дела… Н-надж… Надей ее, в общем, зовут!» Он точно бы Наджмсаму звал бы на русский лад Надей. Впрочем, скорее всего не он, он бы сумел выговаривать это трудное для русского уха и языка имя, а мать, соседи-старушки, родня. Издавна ведь в народе принято перекраивать трудные имена на свой лад, упрощать, делать их звучание ласковым, приятным для слуха — особенно, если эти имена — женские.
Он невольно улыбнулся. Эту улыбку заметила Наджмсама, что-то легкое, недоуменное возникло у нее на лице, возникло и исчезло, осталась лишь теплая тень, и Князеву снова сделалось боязно за Наджмсаму — а вдруг с нею что-нибудь случится?
— Ты раньше бывал в Афганистане? — неожиданно спросила она.
— Нет.
— Странно, а мне казалось, что ты все-таки бывал в Афганистане.
— Почему ты об этом спросила?
— Просто я раньше видела здесь ваших туристов. Очень хорошие люди, — произнесла она задумчиво. — И высчитала, что среди этих туристов обязательно должен был быть ты.
— Туристов я не люблю, — сказал Князев.
— Почему?
— Надоели они мне у нас, на Волге.
— У вас тоже бывают туристы?
— Приплывают на теплоходах. И наши туристы, собственного, так сказать, производства, и зарубежные.
— Что они там делают?
— Смотрят кремль. В Астрахани очень хороший кремль. Белостенный. С башнями, с огромным Успенским собором. Успенский собор даже сам царь Петр хвалил.
— Кто такой царь Петр?
— Великий русский государь Петр Первый. Очень популярный был царь. Приехал он в Астрахань флот строить, увидел собор, восхитился им и царице, жене своей Екатерине, сказал: «Недурный собор отгрохали астраханцы. У нас в Петербурге такого нет». — Князев чувствовал, что его понесло, как лодку по волнам, закружило и что ему нельзя сейчас останавливаться, надо говорить, говорить, говорить. Ему важно было, чтобы Наджмсама привыкала к русской речи, понимала ее цвет, оттенки, живое движение, слушала его, и в этом внимательном отношении Наджмсамы видел свое высшее предназначение в данный момент, свою цель. — Построил этот собор крепостной человек Дорофей Мякишев.
— Кто такой крепостной человек?
— Ну, он… Он был собственностью помещика.
— Кто такой помещик?
— Ну… Это человек, у которого имелось много земли.
— А-а-а, — понимающе протянула Наджмсама, покачала головой. — А что еще показывают туристам?
— У нас в низовьях Волги есть лотосовые поля. Они находятся под охраной государства. Знаешь, что такое лотосовые поля и сам лотос?
— Нет.
— Лотос — это самый красивый цветок из всех, которые я когда-либо видел.
— Какой он?
