Громкий шепот полностью

Я вижу, как играют мышцы Макса под облегающим лонгсливом, как плечи становятся еще шире во время движения рукой. Как…

Закончим. Урок анатомии сейчас не к месту.

Я несколько раз прочищаю горло и кашляю. Возможно, Макс уже начинает думать, что у меня астма, потому что я делаю так каждый раз, когда мы оказываемся на одном квадратном метре. А если учесть, что живем мы в одном доме, который с каждым днем будто уменьшается в размерах, то избегать его становится слишком сложно. Не понимаю, почему это так влияет на мое тело и сознание, ведь казалось, что внутри меня все уже давно мертво. С того момента, как я сняла розовые очки и раз за разом испытывала к Алексу не влечение, а тошноту до кислого привкуса во рту, стало ясно, что чувство теплоты и трепета мне больше не по силам.

С Максом все работает как-то иначе – это похоже на самый медленный ожог, пробирающийся под мою давно заледенелую кожу. Что делает меня еще более нервной, чем обычно. Хотя, казалось бы, куда еще больше.

Мой фальшивый муж, наоборот, ведет себя так, словно ему до жути противно мое присутствие, поэтому и избегает меня при каждом удобном случае. И, не желая быть отвергнутой, я тоже сторонюсь его, даже когда мне до ломоты костей нужны фальшивые объятия. В чем я никогда не признаюсь.

– Первая буква имени…

Мои глаза несколько раз медленно моргают.

– Черт возьми, они называли тебя Эм, потому что на эту букву начинается твое имя?

Я думала, что моя семья лишена рассудка, но, оказывается, все не так плохо. Родные Макса даже не соизволили называть своего ребенка по-человечески, а делали это так, будто издавали какие-то непонятные звуки.

– Отличная работа, Шерлок, – весело подмигивает Макс.

Где этому обучают? Может, есть какие-то курсы по «сексуальному подмигиванию» или что-то типа того? Когда я пытаюсь подмигнуть, то выгляжу как человек, перенесший инсульт.

– Мне жаль, Макс. – Он оживает, как и всегда, когда я делаю акцент на его имени. Раньше мне казалось это странным, но теперь все иначе. – Каждый из нас достоин, чтобы к нему обращались по имени. Ведь мы личности, а не буквы в алфавите. Мы не звуки, а мелодии. Мы не краска одного цвета, а картины разных тонов.

Макс всматривается в мои глаза, как обычно пытаясь залезть в душу и потрогать каждую эмоцию. И как бы я ни старалась держать лицо бесстрастным, знаю, что под его теплым взглядом с каждой секундой мои ледяные стены все больше тают.

– Мне нравится, как ты произносишь мое имя, – неожиданно признается он, сокращая между нами и без того маленькое расстояние. – Каждый раз у тебя находится для меня новая интонация и эмоция. Как и для твоих рисунков. Цветы всегда разных цветов. Какой расцветки они будут сегодня?

Я опираюсь на дерево, когда понимаю, что уже буквально ощущаю волны жара, исходящие от него, хотя мы все еще сохраняем дистанцию. Руки скользят по древесной коре позади меня, пытаясь отогнать это постоянное ощущение палящего солнца. Так же, как и при нашей первой встрече, мне кажется, что солнцезащитные кремы бессильны.

Макс делает еще один шаг, опираясь рукой рядом с моей шеей со стороны родимого пятна. Он не отрывает от него взгляда, а я же, в свою очередь, не перестаю смотреть на то, как вибрирует его грудь от каждого рваного вздоха.

– Так какого они будут цвета?

– Оранжевого. Может быть, желтого. – Я пытаюсь побороть сухость в горле. Мне срочно нужна вода. Желательно со льдом Антарктиды.

– Почему они будут желтыми, Валери? – Макс нежно прикасается к моим волосам, не давая им запутаться в коре дерева.

В ногах резко появляется слабость – возможно, мои колени тоже плавятся. Отойди от меня, черт возьми! Оказывается, избегать друг друга было идеальной затеей.

Мое затяжное молчание начинает действовать мне на нервы, но я не могу проронить ни слова. Макс наклоняется к уху, отчего его грудь соприкасается с моей и ощущается как раскаленная лава.

Небеса небесные, пожалуйста, включите снег.

– Потому что ты так стараешься быть льдом, но до ужаса боишься белого цвета.

Его дыхание щекочет кожу.

– Для меня это цвет любви, – шепчу я.

– Так полюби себя.

Макс с силой отталкивается от дерева и следует за лаем Брауни где-то вдалеке, пока я пытаюсь подобрать свое здравомыслие и контроль с земли.

Брауни. Боже, мы совсем забыли о нашем мальчике. Нашем. С каких пор он стал нашим?

Я нахожу Макса около огромной грязной лужи, похожей на болото, в которой не перестает валяться Брауни. Вся его шерсть покрыта толстым слоем почвы с травой, и обычный пятнистый черно-белый окрас полностью стал коричневым.

Смех без предупреждения срывается с губ, и мне приходится закрывать рот ладонью, чтобы не повысить уровень агрессии, с которой смотрит на собаку ее хозяин.

– Брауни, я оставлю тебя здесь! – кипятится Макс. – Ты весь в этом дерьме и почти сливаешься с природой. – Он с силой проводит по лицу рукой в раздраженном жесте. – Вставай, я сказал! Ко мне!

– Ты сказал, что оставишь его здесь, вот он и остается, – протестую я.

– Не защищай его. Я адвокат в этой семье! – рявкает он с разъяренным видом.