И усталость. Глаза прямо слипаются… главное, вроде стараюсь, держусь, а они всё одно…
— Ох ты ж, боже ж мой! — раздалось над головою и я встрепенулся. — Совсем вы, Еремей Анисимович, их заморили…
— Так… учёба воинская — дело такое… сейчас вон спать отправлю. До классов доберемся…
Зорька замахала руками.
— Не надо, — сказала. — Там уже все поснувшие, да и беспокойные. Сегодня вон пятерых новеньких привезли, так что тоже пока обживутся, обустроятся, привыкнут к нашим порядкам. Пусть от тут при кухне и ложатся. Я скажу, чтоб утречком их не беспокоили…
Надо же, какая вдруг забота.
— Тут вона, рядом, закуточек есть. И топчанчик поставили. Я сама, случается, как припозднюсь до города вертаться, то и туточки… а порой и вовсе.
Я поднялся.
Странное оцепенение не проходило, и главное, вроде всё осознаю, всё понимаю, но в сон тянет со страшною силой. И лилиями опять завоняло. Причём запах этот вплетался в общую какофонию ароматов приютской кухни.
Пригорелого.
Прокисшего.
Старого чана с помоями, которые завтра понесут в свинарник. И даже дерьма. Откуда тут лилиям взяться? А они есть.
— Пусть отдохнут, бедолажные, — на голову легла мягкая Зорькина рука и… тень внутри меня встрепенулась. А рука тотчас убралась, правда, оставив этот мерзотный запах. — Я уж позабочуся… вовсе вон скажу Евдокии Путятичне, что мне помогать будут. Чай, не откажет…
— Несомненно, не откажет, — и Еремей кланяется. — Век вам благодарен буду… а то ж мне аккурат отъехать надобно на денёк-другой, а то и поболе. Вот, думал, кому бы поручить, чтоб приглядели. Сами понимаете, ребятишки тут непростые, то одно случается, то другое…
— Я и пригляжу, — с какой-то неестественною готовностью, даже с радостью произнесла Зорька. И рука её вновь коснулась уже не волос, но шеи.
Да ладно…
— Тогда я буду спокоен.
И главное, готов душу свою в залог поставить, что всё-то — и эта радость, и эти прикосновения, и суетливость неожиданное, — не остались не замеченными.
Еремей попрощался.
И вышел.
— Вот тут… тут, мальчики, будет хорошо, — Зорька подталкивала меня в спину, и Метельку тоже, который зевал и вряд ли соображал хоть что-то. — Там и тёпленько, от печки-то тепло идёт… жар костей не ломит… так бабка моя говаривала. А она знала, да… знала распрекрасно… поляжете… топчанчик хороший, вдвоём места хватит.
— А вы как же? — словно спохватился я. — Вы же ж из-за нас не поспите.
— Ой, много ли мне, старой, надо. И так бессоница замаяла, а так вон завтраком займуся. И капусту почистить ещё. Да, да, капусту почистить.
Комантка, куда нас провела Зорька, была невелика. Даже не комнатка, а кладовка старая, из который и не всё-то вынесли, зато впихнули старый топчан, на который накидали кучу тряпья.
— Вона, ложитесь. Спите спокойно, — велела Зорька строгим голосом. И Метелька послушно забрался на эту груду.
Я последовал примеру.
Зорька заботливо укрыла нас драным одеялом, постояла немного, любуясь, а после уж вышла, аккуратно притворив дверь.
Я выпустил тень.
Осторожненько так. И та, очутившись на свободе, крутанулась, вбирая запахи, в числе прочих и тот, раздражающе-лилейный. Тень затрясла башкою, зафыркала и оскалилась.
Стало быть, не ошиблись.
— Метелька, — шикнул я и пихнул в бок своего то ли приятеля, то ли уже кого-то более важного, чем приятель. — Просыпайся. А то пропустишь всё.
— Чего? — он попытался открыть глаза. И я видел, что ему очень хочется проснуться, но не выходит.
— Сейчас нас убивать придут.
— Чего⁈
— Тише ты! — благо, я вовремя успел рот зажать. — Не ори. Зорька — сумеречник.
— Зорька? Ты… больной? Какой из неё сумеречник⁈
— Не я. Еремей. Слушай, а про неё что говорят?
— Что? Блин… голова… как… не помню.
— Давай, старайся. Думаю, это она. Или зелья подлила какого, или наколдовала.
Или ещё чего, что только сумеречники и могут. А ведь что-то они да могут, такого, особого.
Тень нырнула под кровать и оттуда раздалось громкое чавканье. Вот… знать не хочу, чего она там жрёт, потому что буквально шкурой всею ощущаю, что мне этого знать не надо.
Чисто для сохранения душевного спокойствия не надо.
— Давай же… пролупляй глаза.
— Савка… ты… — Метелька всё же сел и головой затряс. А я прямо ощутил, как моя сила тянется к нему. Как… как из полного сосуда в пустой переливается.
И похоже, мы теперь с ним и вправду как два сосуда. Только он — совсем мелкий.
Пока.
Зато сила выбила из него остатки сонливости.
— Зорька… не, ну… она ж добрая. Хотя и ворует, конечно. А кто не ворует? — Метелька потёр глаза. — Все… но она хоть бы совесть в конец не потерявши.
Так себе аргумент, честно говоря.
Тень подобралась к двери, которую явно заперли. Точно. Я слышал, как задвигают с той стороны засов.
— Что о ней говорили?
— Да чего о ней говорить-то? Она ж так тут, при кухне, при хозяйстве… хотя вот… — он задумался. — Как-то один старшак… ну, той весною… тебя ещё тут не было. Вот… он начал Зорьку доводить. Обзывался там… и ещё как-то пихнул в спину. А ему другие сказали, что не надо её трогать, что у ней глаз дурной… а он не послухал.
— И?
