— Там это… посадили Кендыша в кастрюли тарабанить, а ещё двое с фонарями бегают, и другие трясут палками, потому и кажется, что тени шевелятся. Адские бездны прям натуральные такие…
Даже жаль, что не видим.
Хотя… натуральные адские бездны — это не те, которые на простынях намалёваны. Но благоразумно помалкиваю.
Ангел же крутился, тыча мечом то влево, то вправо. Тени наступали. Света становилось меньше. И дребезжание старенького пианино, за которое уселась Евдокия Путятична лично, удивительным образом добавляло происходящему саспенса.
В общем, смотрели уже все.
А я подумал, что там, в моём мире, из батюшки Афанасия знатный бы продюсер вышел. Этакий ужастик замутить на коленке буквально.
— И не равны были силы, ибо тьма поселилась не только вовне, но и в душах. Заполонила она собой всё, и слабые духом пали ниц пред ней, дрожа от ужаса…
Часть стоящих на коленях послушно растянулась на сцене.
— Но вышел тогда юноша пресветлый…
— Шепульскому отдали, — шепнул Метелька, отвлекшись от происходящего на сцене. — У него лицо самое благостное…
— … и сказал так. Бери же, о ангел господень, душу мою, и сердце моё, и жизнь самою! Всё бери, но защити людей. И вырвал из груди своей пылающее сердце.
Ага, ещё один фонарь? Но мелкий?
И засунули куда-то.
— Жуть! — Метелька сказал это с придыханием. А я согласился, что жуть и есть. Кто такое детям показывает?
Меж тем ангел принял сердце и воздел над головой:
— Коль мир не изжил ещё праведников… — голос ангела зазвучал в тишине. — То и быть им опорой мира, и защитой его, гарантом божественной милости. Встань же, о благородный юноша…
Юноша, изображавший мёртвого, послушно поднялся и забрал сердце.
Ангел же наделил его божественною силой, а после провозгласил правителем над всеми людьми православными, и велел прочим слушаться, подчиняться и молиться почаще.
В общем, дальше было не интересно.
Представление завершилось хоровым пением церковных гимнов, к счастью, недолгим.
«Усилиями третьего жандармского управления была раскрыта подпольная ячейка революционеров. Изъяты три ящика прокламаций, а также запрещённая газета „Серп и молот“, семь револьверов, три охотничьих ружья, а также порох, патроны и горючая жидкость…»
— Возьми, дитя… — голос, обратившийся ко мне, был звонок и… такой вот, что до костей пробирало. Я и растерялся.
Не Савка, а именно я, Савелий Иванович Громов, растерялся.
Как сопливый мальчишка.
Как…
И удивился своей растерянности.
А потом выматерился, мысленно само собою, ибо ляпни я что-то такое, с меня точно живьём шкуру спустят.
— С-спасибо, — только и сумел выдавить я.
Подарки раздавали тут же, на сцене, на которую вышла Елена Ивановна, чтобы поблагодарить воспитанников и батюшку Афанасия за удовольствие, ею полученное. И за то, что оживили они древнее предание о восшествии на стол Ивана Романова, Ивана Благословенного, от которого и пошли все прочие.
А потом…
Потом она одарила.
И ангела.
И того, кто этого самого Романова играл. И прочих артистов. А там уже и до нас очередь дошла. Поднимались на сцену по очереди. И я понять не мог, зачем?
Есть же фрейлины.
Или как их там всё-таки. И можно все эти раздачи упростить. Ускорить… а она вот… сама. Лично. Свита подносила свёртки, которые Елена Ивановна вручала в руки, для каждого находя своё слово. А я знал, до чего это непросто, что после гостя четвёртого-пятого все последующие становятся на одно лицо, да и говорить приятное незнакомым людям — такое себе сомнительное развлечение.
— Пожалуйста, — нежное прикосновение к щеке обожгло, но… не зло, не так, как благословение батюшки Афанасия. Скорее это был жар огня, который окутывает промёрзшее насквозь тело. И к жару этому птицей потянулась Савкина душа. И ожила…
— Погоди. Что у тебя с глазами?
Надо же. Заметила.
— Что у него с глазами? — обратилась Елена Ивановна уже не ко мне, но вот мне отступить не позволила. Тонкие пальцы её коснулись подбородка и чуть надавили, заставив запрокинуть голову.
— К сожалению, мальчик ослеп после мозговой горячки… — голос Антона Павловича слегка дрожал, а сам он запинался.
— Отслоение сетчатки, — а вот Евдокия Путятична говорила спокойно и уверенно. — Давнее. И боюсь, не в моих силах уже что-то исправить.
— Афанасий Николаевич? Глянете?
— Несомненно, — а вот этот голос незнаком. — Пойдёмте, юноша… давайте руку… к слову, мальчик неплохо держится, что любопытно.
— Он видит иначе, — это произнесла Евдокия Путятична. — У него дар Охотника.
— Даже так? — лёгкое удивление.
И интерес.
А вот сила её вспыхивает и вновь пронизывает нас с Савкой. Савка тот блаженно купается в этой силе, но тени плохо. Она скулит и просит защитить. И я защищаю.
Думаю, что защищаю, окутывая её своей душой.
Вот так.
Жар жаром, но тень нам полезна.
