Вой продолжался. Он был приглушённым и полным тоски.
И тень, спешно проглотив шмат вуали — прореха тотчас заросла и затянулась — кинулась на голос. Я же не сумел потянуть её обратно.
Просто вот…
Комната.
Кровати.
Кровати стоят в три ряда. Некоторые отгорожены ширмами, но большею частью и так. Узкие проходы. Люди на кроватях видятся этакими смутными силуэтами. Они накрыты, кто одеялами, кто просто вот куртками какими-то, а то и вовсе тряпьём. Запах мочи, гноя и немытых тел. Но эта женщина, у окна, выделялась средь прочих. Она сидела, вцепившись рукой в руку, и покачивалась взад-вперед, взад-вперёд. Глазами тени я видел её застывшее лицо с приоткрытым ртом, из которого вырывался уже не вой, но клёкочущие звуки.
На постели лежал ребенок.
Не знаю, сколько ему, я ничего не понимаю в детях. Но Савка, вдруг задрожав, исчез. А я… я просто смотрел.
На кровать.
На тельце, что вытянулось на этой кровати. На женщину. И на теней, что кружились над её головой. Вот полупрозрачные, тонкие, что дымка, они вытекали из стен, просачивались сквозь потолок, чтобы расправить крылья. И каждая тянулась то ли клювом, то ли хоботком, к ней, к почти обезумевшей от горя матери.
— Хватит выть, — донеслось с угла. — Было бы чего… радуйся, дура.
Тени встрепенулись, отпрянули ненадолго.
И моя, крутанувшись, вцепилась клювом в податливое крыло. Эту, бледную, она заглотила сразу. Потом вторую. И третью. И меня окатило теплом, и чувство было до того пробирающее, но при том приятное, что я сам едва не застонал.
— Наплодят ублюдков, потом горюют…
Я тихонько выбрался из палаты и уже в коридоре прижался спиной к холодной стене. Меня потряхивало. И ещё дико тянуло посмотреть.
Что за…
— … а слыхал, что из пятой Седюков-таки отошёл, — те двое гуляли по коридору, разговаривая во весь голос. — Так прям днём и преставился. Господи, спаси его душу… ещё свезло, что днём батюшка был, так уговорили соборовать…
Тени суетились.
Теперь я видел их. И в этом пологе-покрове, лежавшем на женщинах, и в дрожании желтого света, словно собиравшегося погаснуть. И в самом коридоре.
— Небось, жёнушка не выла… — с укоризной сказала вторая. Или первая.
— А с чего ей? Молодайка-то. Ссхоронит муженька и заживет по-человечески… а все почему? Жадный он. Капиталец-то имелся, а он на лекарей жалел. Мол, бесплатный не хуже. Вылечит… вот и вылечил. И куда покойнику капиталы…
Тени сновали под ногами. Прорастали на стенах уже знакомыми клочьями мха. Тени сами лезли в руки, и я, не удержавшись, схватил одну. Она задрожала, рассыпаясь пылью, а руке сделалось жарко. И жар этот стал силой.
«…извещает об открытии нового врачебного кабинету по ул. Сестрецкой, д. 5, в котором опытный целитель излечит от простуд, мигреней и иных докучливых болезней. Умеренные цены. Большой опыт».
Я очнулся на улице.
Не помню, как выбрался. Стою, вцепившись в ограду, прижавшись к ней лбом, и дышу. Тяну местный горький воздух, от которого в горле першит. И прям чую, как дымы в лёгких оседают копотью.
Экология, мать вашу…
Какая тут экология?
Руки дрожат.
А вокруг ног вьётся тень. Она точно стала больше. И обличье… стабилизировалось? Пожалуй. Очертания не размываются, да и выглядит так, плотно.
Материально.
Я усилием воли разжимаю пальцы и тихонько опускаюсь на корточки, протягиваю руку, и тень издаёт тихий стрекочущий звук.
— Коты вообще-то мяукают, — говорю ей. А она тянется, касается пальцев. И главное, я чувствую это прикосновение.
Странное такое вот.
Как будто… вата? Мех? Но не живой, а такой… старой игрушки? Пожалуй. Затасканной. Не единожды стиранной. А после и вовсе забытой где-то в сарае, где и сыро, и грязно. Вот мех и пропитался водой, а после покрылся коростой пыли. И главное, что в этом всём — ни капли жизни.
Вот как оно возможно?
Тень живая. Двигается там… делает что-то. А она не живая.
Хотя… тот мужик, он тоже был неживым, пусть даже двигался и делал чего-то. Короче, сложно всё.
— Ты… — говорю ей. — Не обижайся… вид у тебя странный.
Где-то что-то похожее я видел, там, в прошлом своём мире. Длинное тощее кошачье тело на ногах-палках и змеиной гибкости шея. Голова маленькая, а потому крючковатый клюв глядится нелепо-огромным. Ошмётки тени поднимаются вокруг головы этакими пёрышками, а завершает образ длинный гибкий хвост.
— Грифон, — приходит в голову. — Только без крыльев.
Тень снова клекочет и, поднявшись, пытается потереться о ноги.
— Очухался? — раздаётся голос. И только теперь я замечаю Еремея.
— Да… как я тут оказался?
— Сомлел, — Еремей стоит шагах в пяти, опираясь на ограду. Надо же, шинель свою снял. На нём рубаха с закатанными рукавами и передник. — Метелька прилетел с криком, что у тебя падучая.
Это он зря…
И я зря.
— Извини, я… кажется…
— Силы хапнул больше, чем мог, — пояснил Еремей, причём голосом спокойным.
— А от тебя кровью пахнет.
