— Ага… резали тут одного. Ноги отдавило и так, что… — Еремей тоже на ограду опёрся. — Но помер.
— А ты хирург? Вы… извините, — вовремя вспоминаю, что тут не принято старшим тыкать. — Вы доктор?
— Можешь и по-простому. Чай, не чужие. А доктор тут свой. Но кость пилить сила нужна, вот я и подсобляю, когда случай приходится. Туточки на фабрике станок сорвало, вот рабочих и того… одного на месте, насмерть. А другого довезли, но всё одно, — он махнул рукой и добавил. — Может, оно и к лучшему.
Еремей вытащил из кармана портсигар и покрутил в руках.
— Не стоит, — сказал я и почесал тень за ухом. Ну то есть там, где уши у неё должны были бы быть. — У вас внутри не зажило. Дым же табачный и для здоровых вредный. А почему к лучшему?
Еремей хмыкнул, но портсигар убрал.
— Умный ты больно.
— Не особо, выходит что… так почему?
— Почему, почему… ну вот куда ему без ног-то? Был кормилец, а станет обуза, детей своих объедать будет. А так схоронят, то и вдове, глядишь, вспомоществление какое.
— А… пенсия?
— Пенсия? — Еремей хмыкнул. — Пенсия — это военным положена и то не всяким. Если офицер там, или вот выслуга долгая имеется. Или вот ордена. К ним пенсия положена. Ещё какие обстоятельства там. Бывает, что и гражданским чинам выделяют, но тоже не так, чтобы…
— А на фабрике этой? Они ведь должны компенсацию выдать.
— Ага… — Еремей поглядел снисходительно. — Кто должон, тому простится. Скажут, что сам виноватый и технику не блюл. Хорошо, если вовсе порчу станка не повесят. Нет, если купец совестливый, то денег даст. Может, и с похоронами подсобит, чтоб по чести, по совести. Если в семье есть из детей кто постарше, то могут на отцово место взять. Это по-человечески…
Волосы на голове зашевелились.
Какие-то иные у меня были представления о том, что значит по-человечески. Страховка… ответственность. Пенсии и компенсации. И… и кажется, я привык к тому, что это нормально, там, в моём мире. А ведь там я далеко не из рабочего люду.
— Какой-то ты нежный… и вправду, барчук.
— Какой есть, — я разогнулся. Голова ещё слегка кружилась, но в целом самочувствие было скорее неплохим. — Я… пока… тут постою, если можно. Там их много, теней… мелких и разных. И стены поросли, как будто мхом. Что это?
— Мох и есть. С той стороны.
— И вы знали, да? Что так будет. Что тут тени и мох есть? И потому привезли? Меня вот… и Метельку. Его зачем?
— Денщик тебе нужен будет, — спокойно ответил Еремей. — А может, чего и иного выйдет.
— Чего⁈
— Того. Парень вроде неплохой, без гнильцы. Обучу, чему умею. Одному, Савелий, тяжко. Даже благородным.
— Я не благородный. Я… бастард.
— Ага, неублюдок…
— Это как?
— А это раньше, — Еремей вытащил из кармана жестянку и, открутивши, протянул мне. — На от, съешь ландринку. Помогает, говорят.
Я взял парочку. Есть не хотелось. Скорее наоборот сытым был по самое горло. Но лимонно-кислый привкус ландринок успокаивал.
— Раньше многие господа псарни держали. И теперь-то есть те, кто охотою балуются. Вот породистых и случали промеж собой, да не абы как, а по науке. Но бывает, что псарь не ублюдёт течную суку, она и сбежит, погуляет, а после и родит нагулянных. Вот таких и называли неублюдками. Но это выговорить тяжко.
— В морду бы тебе… вам.
— Дорасти сперва, — и скалится этак, насмешливо.
— Дорасту… но на кой мне денщик? И Метелька, он скорее друг… наверное.
— Наверное, — соглашается Еремей. — Да и не совсем, чтоб денщик, если так-то. В прежние времена…
Вот многое он про те самые прежние времена.
— Как подрастал в семье наследничек, то ему и выбирали дружка-приятеля из простых, такого, чтоб и бойкий, и с рожи приятный, и собою складный. Вместе и растили. А после уж шёл он служить. Если так-то, глядишь, и ближником становился… но об этом ещё равно. Главное, что хорошо это и пользительно очень, когда есть рядышком человек, который и ботинки почистить способный, и дело исполнить тонкое, такое, какое не всякому поручишь.
Наверное.
Всё одно это как-то тяжко в голове укладывается. Или с того, что голова эта сама по себе трещит.
— А он… не обидится?
— Думаешь, будет лучше, чтоб к Мозырю пошёл? Со шлюх копейки трясти? Или вот иконками ворованными приторговывать? А после или на каторгу, или сразу в могилу?
Так-то оно так. В разрезе иных жизненных перспектив Еремеев вариант очень даже выигрышным смотрится. Но мне всё равно странно.
Тень тем временем уселась и принялась вылизывать когтистую лапу. Нет, точно кот, только страшенный и с клювом.
— Еремей… Анисимович, скажите… я слышал разговор ваш. С Евдокией. Про сумеречника. Значит, он всё-таки есть?
— Возможно, — признался Еремей нехотя.
Вот что мне нравится, так это его к Савке отношение. Он не врёт, хотя мог бы сказать, что это так, болтовня досужая бабская, и на самом деле всё хорошо. А ещё не давит силой. Не приказывает заткнуться и не думать.
— В приюте? И почему так важно, что умирали в один день… ну или около того?
— Метелька! — крикнул Еремей, повернувшись ко входу. — Ходь сюда, бестолочь! Прячется он… потом научу, как прятаться надо.
— Я… просто… водички вот нёс.
