На лице Курощеева появилось выражение преобиженное. И рука его потянулась к револьверу, который он в карман сунул. Только не дотянулась. Над моим ухом бахнул выстрел и Курощеева опрокинуло на спину. Следом раздался истошный визг Лизоньки. И я, очнувшись — надо с этой тормознутостью что-то делать — запоздало дёрнул нити. Визг перешёл в хрип.
Я толкнул закрытую было дверь, понимая, что опоздал.
В купе…
Алексей Михайлович аккуратно, за шею, придерживал Лизоньку, причём на пальцах правой руки поблескивали серебряные кольца кастета.
— Пётр Васильевич, вы там как? — поинтересовался Алексей Михайлович, укладывая Лизоньку на пол, причём со всею обычною своей вежливостью.
Страшный человек.
И кастет, главное, в карман убрал. Еремей вот безо всякого почтения приложил безвольного Красавчика о стенку, а потом, перехвативши за голову, ещё раз стукнул.
— Этак вы ему все мозги отобьёте… — произнёс с упрёком Алексей Михайлович.
— Будто у него они имелись, — проворчал Еремей, но Красавчика выпустил. — Не переживайте, до суда очухается. А повесить и без мозгов можно.
— Живы? — дверь в купе распахнулась, и на пороге появился Пётр Васильевич. — Кто вопил-то? Девица? Экий ныне террорист нервический пошёл…
— Это от неожиданности. Что там?
— Аполлон… в общем, о мёртвых плохо не говорят.
— Анна? — кажется, судьба Аполлона любезного Алексея Михайловича не слишком волновала.
— Жива. Ранена, но там скорее страшно, нежели опасно. Целительский амулет кинул, Матрёну позвал, а больше… извини, к вам торопился. Этих вот…
— Вяжи, — распорядился Алексей Михайлович. — Я… сейчас.
И вышел, не договоривши.
Вот так.
— Еремей, — я поднял слетевшие очки, в которых, как понимаю, смысла немного. — И чего теперь будет?
— Понятия не имею. Поживём — увидим, — честно ответил Еремей. — Погоди. Пётр Васильевич… ты его на живот поверни, а руки и ноги за спиною. И в пасть верёвку надобно, чтоб гадость какую часом не проглотил.
— Вот ты меня ещё поучи, Еремей… рот ему открой. Надо же, какие люди…
— Знакомый?
— А то… это ж сам Устин Борисович Броновский…
— Чего?
— Отстал ты от жизни, Еремей, — с лёгкой укоризной произнёс Пётр Васильевич, просовывая меж зубами лежащего Красавчика скрученное жгутом полотно. — Так… надо бы простынек нарезать, а то верёвками не запаслись.
— Это вы зря.
Лизонька захрипела и попыталась шевельнуться, но Еремей сдавил шею, и она затихла.
— Метелька, пригляди за той, которая в коридоре. И ты, Савка, тоже.
— Охотник, стало быть…
Меня проводили взглядом, который явно говорил, что сей момент не останется без внимания.
— Молодой… бестолковый…
— Но бомбы обезвредил.
— Так… случайность. Повезло.
— Алексею Михайловичу расскажешь… и про случайность, и про везение. Эту надо бы скрутить покрепче. Тварь больная. Хотя… рядом с нашим Устином других и не бывает. У него как чутьё на таких вот… сам же ж видел какой? Красавец. Пудрит мозги высокими идеями, любовями, а потом… на Тополева покушался. Уфимский губернатор. Тоже дочку его окрутил, наобещал златые горы… она папеньке и взялась конверт передать. С очень важным проектом реформы от страждущих, которые через бюрократию пробиться не могут. Только любопытная оказалась очень. Решила сама почитать, что за реформа-то. Конвертик в руках и полыхнул. Губернатор-то жив, а вот её три месяца лучшие целители пытались спасти, только не вышло. Не из-за ран, сколь знаю, а из-за расстройства душевного…
Ниночка лежала носом вниз с руками, стянутыми за спиной и куском, кажется, носового платка во рту. Курощеев ещё дышал. Пуля Лаврушина вошла ему в живот, и теперь под телом расплывалась красное пятно крови. Курощеев зажимал дыру руками и всхлипывал.
А ещё умирал.
Я видел серое марево, что расползалось быстрее крови. И Тень тоже чуяла.
Изменилась она.
Стала… больше? Конкретно так больше. Сколько ж они в те бомбы энергии вбухали? Теперь она стояла по ту сторону от Курощеева и глядела на меня.
С телёнка?
Да с меня она ростом. Глаза на одном уровне. Грудь стала шире. И теперь тёмные пёрышки топорщатся, не размытые, но чёткие вполне. Ноги передние кошачьи. Спина ломаная, треугольником. Из неё крылья торчат, но уже не куцыми обрубками, а такие вот, реальные крылья. Шея длинная, змеевидная. И круглая голова на ней покачивается этаким шариком. Клюв заостренный.
— Ко мне, — говорю, глядя в выпуклый, проблёскивающий жёлтыми искрами глаз.
А длинный хвост тени, уже обрётший чёткую форму, загибается кругом. И жало тут, точно скорпионье. Яд… пахнет лилиями.
— Ко мне… — я чувствую её внимание.
И желание напасть.
И что там Еремей говорил? Непростая зверушка… и не то, чтобы она от меня освободиться желает. Скорее вот чуется недоумение такое, будто непонимание, как вышло, что она, большая и сильная, вынуждена подчиниться.
— Ко мне, — упрямо повторяю и протягиваю руку. Внутри вспыхивает страх. Савка? Ну да, она вполне способна этим клювом руку отхватить. Материально или ещё как, но способна.
И тень тянется навстречу.
