Раз уж выпал случай информацией разжиться, то надо пользоваться. Тень выпускаю и она идёт, правда, не спешит. Вон, перья растопырила и пасть свою клювастую раззявила. Втягивает воздух, да и языком щупает.
— Скажем так… есть вещи, о которых предпочитают не распространяться. Но на самом деле и вправду мало их осталось, хозяев, — Алексей Михайлович опирается на стенку между окнами. Стёкла и здесь повышибало, и хрустят они. — И это тоже проблема… одна из многих. В последние годы всё чаще звучат голоса, что охотники и дарники — это не защита мира, но его проклятье. Что именно они присутствием своим манят тени. И что поэтому год от года прорывы случаются всё чаще…
Тень рыкнула.
И, просочившись за дверь, остановилась.
Твою ж…
— Там бомба рванула, — сказал я Алексею Михайловичу. — Похоже, как раз в начале вагона. Сцепка уцелела, а вот часть вагона будто поплавило… и бомба не из простых.
— Люди?
Тень сунулась в дыру.
Бомба повредила и рельсы, и в насыпи оставила глубокий след. А дверь вот удержалась, та, что к сцепке вела. И сама сцепка… в вагоне хуже. Часть стены, что корова языком слизала. Пол раскрошился. В глазах тени он седоватый и будто плесенью подёрнутый. И плесень эта ползёт по коридору.
— Части стены нет, пол… — я описываю, как умею. А Алексей Михайлович слушает. Молча так. Тяжко…
Купе.
Первое.
И первые же мертвецы. На мгновенье мне даже кажется, что они живы, что люди просто взяли и уснули. Как генерал или генеральша, которая вон до сих пор в отключке и всё пропустила. Что бывает же такой глубокий сон, особенно, если наведённый.
А этот как раз наведённый.
Поэтому и падение приняли, и… лежат теперь кучей. Но из кучи высовывалась синюшная рука. Она распухла. Пальцы стали, что сосиски, с тонкими перевязками на месте суставов. Такая, полумладенческая…
Лицо тоже опухшее. Глаз почти не видно. Рот приоткрыт…
— Дальше, — приказываю я. И понимаю, что вслух.
Тень идёт.
А вот и то, где нижние чины. При оружии. Так и умерли… и в следующем.
— Они… все… мертвы, — говорю это, понимая, что говорить тяжело. Что оно просто не укладывается в голове вот.
Просто не укладывается.
— Можешь описать внешний вид? — голос Алексея Михайловича тоже меняется, делается сух и ломок. — Или… это не видно?
— Распухшие… синюшные будто бы. Но цвета я вижу не совсем так… её глазами. Судя по позам, умерли сразу, в один момент… с книгой вот…
Тот, который читал.
А Лёвушкин или как его, который разглагольствовал о жидах и прочем, сжимал зеркальце… было ли мне его жаль? Наверное. И его. И остальных. И так глупо умереть.
Что она туда притащила, Ниночка?
Очередную бомбу?
Или…
Тень заворчала.
Они лежали у дверей: дамский ридикюль и мой знакомый, тот военный, который провожал меня из купе к Алексею Михайловичу. Он вытянулся, сжимая в одной руке нож, а во второй — тот самый ридикюль, из которого вытекло что-то… на ртуть похоже. Такая вот сероватая лужица с закруглёнными краями и капли-шарики вокруг неё, недалеко откатились.
Тень заурчала.
Потянулась.
Почему бы, собственно, и нет? Я позволил её слизать одну, другую… над лужицей поднимался туман, но уже реденький.
— Дрянь, — сказал Алексей Михайлович, когда я криво-косо, но изложил, чего увидел. — Вот же… плохо-плохо… очень плохо. Чтоб вас!
И головой дёрнул нервно. И наверное, это в самом деле плохо, если он позволил себе так проявить чувства. Ну да, сколько там покойников? Десятка два? Или тут привычнее дюжинами считать? В любом случае хорошего мало.
— Она подчистит, — говорю. — Ту дрянь… что это, кстати?
Взгляд рассеянный, но ответил:
— «Туманная погибель».
Красиво. Но ни о чём не говорит. Совершенно. Нет, что туман делала, это я и без названия понял, как и то, что от тумана этого все вокруг взяли и померли. Причём одномоментно. Значит… так, вспоминай, Громов. Может, в школе не был ты отличником, но…
— Вы велели этому… своему… отправиться за девицей, которая кузина… и за лекарем? Только сначала…
— Сначала привели бы девушку… она попыталась бы пройти дальше. Но кто знал, что… его и применяли-то всего трижды… и не у нас. А теперь вот, выходит, и до наших широт добрались.
— А почему она сама не… отравилась? Есть защита?
— Есть… — Алексей Михайлович оттолкнулся от стены. — Идём.
— Но…
— Эта дрянь опасна в первые минут двадцать. К счастью, потом очень быстро распадается.
Я бы не сказал, что совсем уж распадается. Тень вон дожрала остатки и теперь лениво перекатывала последний шарик между лапами. При том, что шарик был мелкий и играла она когтями.
Детёныш, стало быть…
Из вагона мы выбрались. И не знаю, как Алексей Михайлович, но я с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Чтоб вас… ощущение, что из помойки выбрался. Потянуло и одежду содрать, до того показалась та… грязною? Скверною?
Главное такое вот, будто липкою сделалась, тяжёлою, влажноватою. Причём не только у меня подобное чувство. Вон, Алексей Михайлович рванул узел галстука, рот открыл и дышит тяжко, сипло и часто.
Но нет, головой тряхнул — упрямый — и вперёд, к вагону. А я следом.
Кстати, тихо вокруг.
