— Не должен. Ладно бы если б сами пришли, могли б попросту не принять. А с Анчутковым — дело иное. Отказываться от своей крови да пред людями такими — это нехорошо… неправильно. Не поймут. Другое дело, что навряд ли рады будут.
— Почему?
Еремей отвечает не сразу. От костра тянет дымом, и он слегка развеивает звенящее полчище мошкары. Пахнет прелыми листьями, железом и жареным мясом. И последний запах заставляет меня высунуть голову из-под шинели.
— Так… сам подумай…
Костерок горел ярко. Языки его облизывали днище котелка, в котором что-то булькало.
— Проснулся? — осведомился Еремей. Я кивнул и зевнул во всю ширь. И сам спросил:
— Так почему не будут рады?
— Скажем так… дело даже не в том, что тебя отец на стороне пригулял, — щадить хрупкую детскую психику Еремей намерен не был. — Это случается. Дело житейское… но вот он тебя от рода спрятал.
Спрятал?
Пытаюсь растормошить Савку, но он отзывается нехотя и помогать не желает. Ему, кажется, всё равно, что там было, в давнем прошлом.
— Или же род его отторг. Иных объяснений не вижу. Если отторг, а такое тоже бывает, тогда ты вроде как и не Громов изначально. Так сирота. А стало быть, можно обратно в род принять… но как бы всё одно получается… нехорошо.
Еремей явно знал что-то ещё, о чём не захотел рассказывать.
— То есть, принять нас примут, но не за своих, а из чувства долга?
— Вроде того.
— А может, тогда ну его? — Метелька протянул Еремею длиннющую ложку. — Мы ж и так… вон, поедем к… Сергею Аполлоновичу… к деду его. Ты учить будешь, а мы в адъютанты…
И сощурился.
Видно было, что подобная перспектива его нисколько не смущает.
— Не возьмёт. Пока Громов сам от него не откажется. А он не откажется… дар-то крепкий. Вон, и тень примучил… живая хоть?
— Живая, — отвечаю и снова тянет зевнуть, широко-широко. — Извините… значит, не откажутся, будут пользовать и в хвост, и в гриву, но всё равно своим не стану?
— Тут судить не возьмусь. Не знаком я со стариком лично чтобы. Да и никого из Громовых не знаю… может, станешь, а может, и нет. Это ж от людей зависит.
Понятно.
— А эту… девицу… Марину… куда её повезли? И синодник с нею… — в разговорах о Громовых я смысла особого не видел. Доберемся, тогда и видно будет, что да как. — Или это тайна?
— Ещё какая, — Еремей помешивал варево неспешно. — Только не выйдет у них ничего… артефакт тот непростой. Вон, Алексей Михайлович и заволновался…
Уж не тот ли мастер его делал, который к бомбе нашей и Туману руки приложил?
— Ловить станут… — Еремей поднёс ложку к Метельке. — Пробуй. Соли хватает?
Метелька, вытянувши губы, подул, сдувая жар и пар, а после уж острожненько, чтоб не обжечься, и попробовал.
— В Синоде из неё всё-то вывернут, но поспешать надо… Алексей Михайлович крепко надеется, что успеет выйти на человека, через которого Марине это колечко поднесли. Ну а там и на умельца… но это навряд ли.
— Почему? Соли хорошо. От прям хорошо…
— Погоди. Сейчас подостынет, а то языки пообпальваете и будете шепелявить… а потому, что Марин таких, думаю, много. И колечко не одно и не два. И тот, кто передавал их, он может и не знать, откуда это колечко взялось. Небось, получил почтой от товарищей по партии с инструкциями. А откудова на почте брались — дело третье… тут-то Алексей Михайлович в одном прав. Лаборатория эта большая, серьёзная. Это не в аптечной лавке динамит варить, тут посложнее вещи надобны. И обустроят её по всем правилам. А значит, и прятать будут так, что в два хода на неё не выйдешь. И в три… но пущай попробуют.
Пущай.
Мне не жалко. Интересно только.
— Плохо, что теперь-то тебя точно спрятать не выйдет, — сказал Еремей. — Слишком уж многие видели. И среди наших, и среди тех он… всяких. Кто в своём разуме, тот промолчит, конечно. А кто и под клятвою промолчать не сумеет, да…
Это он про Матрёну.
— И что делать?
— А ничего… ехать вон. С сопровождением, раз уж сам Анчутков вызвался.
Вот только не понятно, в сопровождение он вызвался или конвой.
— Не хмурься, Савка Громов, — Еремей достал кисет и из него — сигаретку, которую в зубы сунул. — От многих мыслей — многие печали. А от избытка мозгов, умные люди сказывали, и черепушка треснуть может. Хотя… вам оно не грозит.
Обижаться на него не получалось.
Еремей не ошибся и тот, другой поезд, прибыл ближе к полуночи. Сперва очнулся Еремей, сел, озираясь, а следом уже и я подорвался. Спать устроились внизу, близ насыпи, и теперь я шкурой ощущал дрожь земли. Там услышал и протяжный, что волчий вой, гудок.
Еремей встал, а мне сказал:
— Спи, давай… пока можешь.
Я подумал, что его правда. Поезд никуда не денется, а вот поспать, чтобы спокойно, не факт, что выйдет. И залез обратно под шинель. Спать на постели, сооружённой из еловых лап, солдатских шинелей и скатки, которую дали под голову, было вполне себе комфортно. Дышалось снаружи однозначно легче, чем в вагонах, о чём с вечера сообщил сбежавший из-под пригляду Серега и поглядел так, печально, осознавая, что его с нами точно не оставят.
Так оно и вышло.
