Тук-тук… тук-тук… колеса отбивают ритм, и принимая его, чай в стакане покачивается. Чуть позвякивает ложечка, соприкасаясь с краем. И звяканье это мешает окончательно соскользнуть в сон.
Мне и хочется, и в то же время страшно, потому как… пятна на шее я не разглядел, но нащупал, сунувши руку под воротник. Они были шершавыми, точно кожа начала шелушиться, но хоть не болели, уже хорошо.
Тук-тук…
И свист. Паровозик прибыл небольшой и пассажирский вагон при нём обнаружился лишь один, к вящему неудовольствию Матрёны, которая очень надеялась избавиться от нашей компании, а не вышло. Да и сам вагон этот был каким-то куцым, тесным и, судя по ободранности обстановки, отнюдь не новым. Впрочем, другие и вовсе грузовые. Матрёна, правда, заикнулась было, что некоторые могут и в грузовых проехаться, что, мол, там и посвободней будет, и ветерком обдувает. На беду свою сказала это чересчур громко, и генерал, без того смурной, мрачный, обернулся:
— Если у тебя возникло подобное желание, — сказал он, вперившись взглядом, отчего Матрёна сперва покраснела, а потом побледнела до синевы, — то не стану перечить.
Рот её округлился от возмущения, она даже воздуха набрала, явно собираясь высказаться, но генерал взмахом руки оборвал так и не начатую речь.
— А если ты про кого другого, то оставь своё мнение при себе.
Рот закрылся. А белизна снова начала наливаться свежим красным оттенком.
— Зачем ты так? — тихо произнесла генеральша, думая, что никто-то её не слышит. Может, другие и не слышали, но благодаря ли тени или же слепоте, или ещё чему, Савкин слух сделался остёр. — Матрёна не желает зла, скорее наоборот, беспокоится…
— Пусть учится держать своё беспокойство при себе, — отрезал генерал. — Или думаешь, что я не слышал её болтовни? Ладно, здесь и вправду все свои. Поймут, что не от излишку ума языком треплет, но ведь дальше-то люди будут разные. Кому и что она наговорит? И какие из этого сделают выводы? Я уж не говорю, что сами эти разговоры позорят меня…
А вот генерал не давал себе труда шептать.
И Матрёна снова побелела, только разозлилась не на генерала, но на нас, глянувши так, что прям видно было, до чего ей хочется, чтобы мы прямо на месте под землю провалились.
Ага.
Сейчас…
На Матрёну мне было плевать.
Да и на всё-то, говоря по правде, тоже.
Мысли путаются. Такое вот, будто смешалось всё в голове. И чтобы сосредоточиться на чём-то, нужно усилия прикладывать. А всё одно не выходит.
Спать охота.
И не получается.
Повеситься? Нет, не тянет. И наверное, уже хорошо.
Переход дался с трудом. Да, вроде бы и недалеко. Да, без зыбучих песков, трясин и гор непреодолимых. Но мне хватило и насыпи да мелких кочек, за которые то и дело цеплялись ноги, как я ни пытался поднимать их. А уж дальше, когда насыпь стала выше, и вовсе пришлось тяжко. Забирался я на голом упрямстве, всерьёз подумывая, а не встать ли на четвереньки. Не встал. Главное, Метелька помогал, а вот Еремей не дёрнулся даже. Рядом держался и делал вид, что просто идёт. Нет, я знал, что если вздумаю упасть в обморок, он меня дотащит, но это было как-то…
Хреново это было бы.
В общем, к тому времени, как мы до поезда добрались, мне было настолько не до Матрёны, что даже на злорадство сил не хватило. В вагон я вполз и послушно забился в первый же закуток, упал на лавку да глаза закрыл. Сидел вот, слушал голоса, то ли споры, то ли разговоры, то ли всё и сразу. Главное, понимать не понимал, о чём говорят, просто вот звук…
Я очнулся, когда Метелька сунул флягу.
