— Я тархан Сармад, сын принцессы Джанаан и господин Зулиндреха, и я приказываю вам вернуться в родные сатрапии! Ваше место на полях и у русел рек! Рядом с вашими женами и детьми! — он обращался к заполнившей тракт толпе, раз за разом отгоняя мысль о том, что она мгновенно сметет несколько дюжин его воинов. И даже не заметит этого. — Даже мой дядя, принц Шараф, покинул Ташбаан, чтобы защитить наши земли и наших людей, а вы, смеющие называть себя мужчинами…!
— Да! — яростно оборвал его тархан Ильмар. — Даже принц покинул Ташбаан! А тисрок прячется за его стенами, как последний трус! И после этого нам смеют говорить, что мы не мужчины?! Когда мы требуем лишь защиты и справедливости?! Нам не нужен правитель, что забыл о своем долге перед Калорменом!
Он, верно, принимал Сармада за последнего глупца, если думал, что тот поверит хоть одному слову. Сармад не был бы сыном своего отца, если бы позволил так легко себя обмануть.
— Какой справедливости вы требуете, когда сами не сделали ничего, чтобы спасти свои земли?! — кричал он, зная, что голос звучит слишком звонко и совсем не внушительно, но не мог ничего с этим поделать. Ребенок, пытающийся усмирить почуявшую легкую наживу толпу — видел ли этот мир хоть что-то более безнадежное? — Тисрок не слуга вам, чтобы рыть за вас каналы! Это вы его слуги, вы, нечестивые…! — он поперхнулся слюной, чувствуя, как жгут глаза предательские слезы.
Боги. Боги, если вы слышите его! Какая же злая, жестокая насмешка судьбы! Дитя в боевом седле, возомнившее себя мужчиной и правителем! Дитя, умеющее лишь красиво говорить, но что сделают слова против вил и топоров?! Даже то, что нужно послать гонцов вперед, предупреждая и надеясь поднять на защиту Ташбаана других тарханов, ему подсказали советники. Сам он оказался способен лишь на то, чтобы броситься на север, едва стало понятно, что на них обрушилась новая беда. И теперь яростный Азарот, господин всех мужчин и защитник всех женщин, смеялся над ним, столкнув его с врагами на этом тракте, но не дав иного оружия, кроме слов.
Он не отступит. Даже если останется совсем один. Даже если…
Великая Мать, ты слышишь молитву сына? Бич Небес, ты видишь гнев рожденного от крови твоего воина? Птицеликий Таш, ты позволил нам смотреть на мир твоими глазами, так не отвернись же от нас теперь!
Земля содрогнулась. Заворочалось, отзываясь в небе, принесенным из глубин моря громовым раскатом. Забило копытами, зазвенело сталью кольчуг и боевых седел… Боги. Это не землетрясение. Это конница у него за спиной, это…
На поднявшемся соленом ветру реяли знамена. Синие, зеленые, алые. В узорах копий, клыков, когтей. Блестели щиты и шлемы, и взлетала выше них пыль из-под лошадиных копыт. Сколько их? Десять тысяч? Пятнадцать? Уже не охватить взглядом, а со склона холма несутся еще и еще, окружают, смыкаются в огромное кольцо, из которого не вырвется ни одна живая душа.
И его верные слуги расступались, уводя в стороны коней, перед черногривым жеребцом. Падали с седел в дорожную пыль и так и оставались распростертыми на земле.
У Сармада перехватило дыхание. От неверия, от счастья, от… одного только взгляда на такое знакомое и одновременно почти чужое лицо. Вдруг ставшее таким жестким из-за заплетенных в тугую косу волос, синевы краски, растушеванной вокруг глаз, даже на висках и переносице, и горящего в этих глазах безжалостного пламени. Он никогда не видел отца таким. Тот… вдруг стал так похож на Ильсомбраза.
Нет. Это Ильсомбраз всегда стремился походить на отца, каким помнил его с раннего детства. Даже волосы, кажется, заплетал точно так же. Но такого взгляда у Ильсомбраза не было никогда.
— Встаньте, — разнесся, заглушая хлопки знамена на ветру, звучный бархатный голос, — те, кто остался верен.
И Сармад лишь теперь увидел, что толпа тоже упала. Повалилась на колени, как один, не прося объяснений и доказательств, не требуя темного, словно черненное серебро, венца с ромбами алмазов на острых копьях зубцов. Те, кто стоял позади, за спинами сотен других, даже не смогли бы его толком разглядеть. Но что им эти венцы, когда перед ними потомок бога?
Даже этот презренный предатель Ильмар испуганно опустился на колени, не сводя с тисрока неверящего взгляда. И Сармад вдруг понял, что он единственный, кто даже не склонил головы. Хотел было бросить поводья и тоже упасть ниц прямо с седла, но замер вновь, покорно застыв под взмахом руки в темном боевом наруче.
Отец ничего не сказал. И не взглянул толком на ребенка, когда ответа требовали те, кто смел называть себя мужчинами.
— Вы желали говорить с тисроком, тархан Ильмар? — вновь заглушил хлопки знамен властный голос, но теперь Сармад отчетливо слышал в нем насмешку. Нет, вовсе не для разговоров шли эти нечестивцы в Ташбаан. — Я слушаю.
— Колдовство… — пронеслось над растерянной, не смеющей подняться с колен толпой. Как же много их было. Как же мало их стало теперь. Против стольких копий и сабель. Против… одного только отца.
— Это… происки демонов, — только и смог выдавить тархан Ильмар.
