— И один из них носит ваше имя, — зазвенело на ветру таким знакомым металлом и ядом, а растерянный бунтовщик не удостоился даже эпитета «благородный». Мать всегда смеялась, что отец говорит, как последний пахарь.
Нет. Как рожденный от крови бога. Боги не говорят на равных с трусами и клятвопреступниками.
— Полагаю, сказать вам нечего, — вновь нарушил молчание отец. И повернул голову к следовавшим за ним тарханам на зло косящих темными глазами жеребцах. — Убить всех.
Сармад не успел даже испугаться. Его дернули куда-то в сторону — вместе с конем, мгновенно перехватив поводья, — и между ним и заметавшимися в ужасе людьми встали ряды блестящих на солнце копий. В нос ударил чудовищный запах крови.
Его стошнило. Хвала богам, что не там же, на тракте, не на глазах у верных воинов и умирающих предателей, но едва оказавшись в стороне от всего этого, увидев поднимаемые среди холмов шатры, он смог лишь перегнуться через давящую на живот переднюю луку и долго задыхался и кашлял, едва сдерживая слезы от мысли о том, каким жалким его видят все остальные. Но не подают виду.
— Воды господину.
— Благодарю, — сипло выдохнул Сармад, даже не разбирая, кто подал ему жесткий наощупь кожаный бурдюк. И помог сойти с седла.
— Вам нужен отдых, мой господин. Вы сделали всё, что могли.
— И сделали прекрасно, — согласился кто-то еще, но Сармад не поверил. Стянул с головы почти размотавшийся тюрбан, утирая им взмокшее, покрытое пылью лицо, и с удивлением увидел, что у него дрожат руки.
Нет. Какой отдых, когда он… даже не знал, что ему теперь делать. Так и ждал на ветру, не смея войти в шатер, и сглотнул горькую вязкую слюну при виде брошенной кому-то из слуг отрубленной головы с растекшейся черной краской вокруг ярко-синих глаз.
— На копье, — приказал отец и отрывистым движением руки указал Сармаду на хлопающий полог шатра.
Внутрь. Немедленно. Отец… зол на него?
Да, и еще как.
— Ты должен быть в Зулиндрехе, — сказал он, едва удостоив Сармада взглядом, и начал расстегивать забрызганные кровью наручи. Бросил их очередным, ждавшим в шатре слугам и швырнул следом тяжелый плащ.
— Я… — пробормотал Сармад под звон кольчуги в ярких алых и почти черных брызгах. — Надеялся помочь моему… господину и повелителю… да будет жизнь его вечной.
— С такими слугами — едва ли, — отрезал отец и взмахом руки выгнал из шатра слуг, помогавших ему снять кольчугу и поддоспешник. — Ты должен был оставаться в Зулиндрехе, — повторил он, распуская ворот липнущей к коже рубахи, и со звоном шпор повернулся к Сармаду лицом. Голубая краска текла у него на висках, смешиваясь с потом и пылью. — Какого повиновения я могу требовать от других, если даже ты ни во что не ставишь мои приказы?
— Они под моей защитой, — попытался оправдаться Сармад, кусая губы и часто моргая в ответ на кажущийся таким несправедливым упрек. Они все, и братья, и сестра, и сопровождавшие их женщины, даже волоса не упадет с их голов, пока их защищают его воины, но разве мог он сам…?
— Я говорю не о них, а о тебе!
Сармад был готов даже к удару. К хлесткой пощечине, ведь ни один Воин Азарота не ударит ребенка, как равного себе. Каким бы ни было наказание, он примет его, как покорный сын и преданный слуга. Но подвели собственные глаза. Из которых потекло предательскими слезами, и он опустил голову, надеясь скрыть хотя бы это. Он никогда не видел отца плачущим. Даже когда умер Ильсомбраз.
И что они оба ― и стоявший перед ним отец, которого не должно было здесь быть, и смотревший на них из чертогов Таша брат ― подумали теперь, глядя, как он давится рыданиями?
— Прости… меня, — выдавил Сармад и хотел всё же упасть на колени. Хотел… сделать что угодно, лишь бы хоть как-то загладить этот позор. Эти слезы и жалко вздрагивающие плечи. Но смог лишь вцепиться в отцовскую рубаху, почувствовав прикосновение к спутанным волосам, и в отчаянии уткнулся лицом ему в грудь.
А затем услышал почти незнакомый, будто уставший голос.
— Мы уже потеряли Ильсомбраза. Что с нами станет, если мы потеряем тебя?
— Я… — выдавил Сармад, не находя слов, чтобы выразить хотя бы тот страх, что охватил его при одной только мысли о бунте, и замолчал вновь, услышав тяжелый вздох.
— Я был не старше тебя, когда впервые отнял чужую жизнь. По приказу твоего деда. Я никогда не пожелаю такой участи для своих детей. Хоть это ты можешь мне обещать?
Что угодно. Если это позволит тебе гордиться мной. Даже если мне самому нужно принять, что ты так легко приказал…
— Они… все мертвы?
В самом деле? Все до единого? Больше… трех тысяч человек? Разве… они не пригодятся сейчас на полях? Даже такие изменники и нечестивцы?
— Глупый ребенок, — вздохнул отец и вновь взъерошил ему волосы. — Я отдал приказ еще на рассвете. Тех, кто будет сражаться за свою жизнь, пощадят. Надо думать, работа в цепях и дюжина-другая лет на галерах отучат их бунтовать. Тех же, кто побежит вместо того, чтобы умереть, как мужчина…
И в самом деле ждет смерть.
— Справедливо, — согласился Сармад и удивленно вскинул голову, даже позабыв о мокрых от слез глазах. — Почему ты смеешься?
Разве он сказал что-то… глупое?
