Бальзаминов. Само собой, что нарочно. Надо же себя поддержать против них. Я, маменька, хотел показать Раисе-то, что я в нее влюблен. Я и говорю Лукьян Лукьянычу: «Какое вы имеете право целовать Раису Панфиловну?» Они как захохочут все. Я, маменька, не обращаю на это внимания и говорю Раисе Панфиловне: «Когда же, говорю, мы с вами бежать будем?» А она, маменька, вообразите, говорит мне: «С чего вы это выдумали?» А сама целуется с сестрой и плачет. Потом Лукьян Лукьяныч сели в коляску с Анфисой и уехали. А Раиса, маменька, прямехонько мне так и отпечатала: «Подите вы от меня прочь, вы мне надоели до смерти» – да, подобравши свой кринолин[51], бегом домой. Что ж мне делать? Я и воротился.
Бальзаминова. Это оттого, Миша, что ты все от меня скрываешь, никогда со мной не посоветуешься. Расскажи ты мне, как у вас это дело было с самого начала.
Бальзаминов. Порядок, маменька, обыкновенный. Узнал я, что в доме есть богатые невесты, и начал ходить мимо. Они смотрят да улыбаются, а я из себя влюбленного представляю. Только один раз мы встречаемся с Лукьян Лукьянычем (я еще его не знал тогда), он и говорит: «За кем вы здесь волочитесь?» Я говорю: «Я за старшей». А и сказал-то так, наобум. «Влюбитесь, говорит, в младшую, лучше будет». Что ж, маменька, разве мне не все равно?
Бальзаминова. Разумеется!
Бальзаминов. Я и влюбился в младшую. «Я, говорит, вам помогать буду, потом мы их вместе увезем». Я на него понадеялся, а вот что вышло! Вот, маменька, какое мое счастье-то!
Бальзаминова. Как же ты, Миша, не подумал, куда ты увезешь невесту и на чем? Ведь для этого деньги нужны.
Бальзаминов. Я, маменька, на Лукьян Лукьяныча надеялся.
Бальзаминова. Очень ему нужно путаться в чужие дела! Всякий сам о себе хлопочет.
Бальзаминов. А впрочем, маменька, коли правду сказать, я точно в тумане был; мне все казалось, что коли она меня полюбит и согласится бежать со мной, вдруг сама собой явится коляска; я ее привезу в дом к нам…
Бальзаминова. На эту квартиру-то?
Бальзаминов. Вы не поверите, маменька, как бывало начну думать, что увожу ее, так мне и представляется, что у нас дом свой, каменный, на Тверской.
Бальзаминова. Жаль мне тебя, Миша! Совсем еще ты дитя глупое.
Бальзаминов. Уж очень мне, маменька, разбогатеть-то хочется.
Бальзаминова. Ничего-то ты в жизни не сделаешь!
Бальзаминов. Отчего же, маменька?
Бальзаминова. Оттого что не умеешь ты ни за какое дело взяться. Все у тебя выходит не так, как у людей.
Бальзаминов. Нет, маменька, не оттого, что уменья нет, а оттого, что счастья нет мне ни в чем. Будь счастье, так все бы было, и коляска, и деньги. И с другой невестой то же будет, вот посмотрите. Придет сваха, да такую весточку скажет, что на ногах не устоишь.
Да вот она! Вот она!
Бальзаминова. Чем, матушка, обрадуете? Мы тут без вас завяли совсем.
Бальзаминов
Красавина. Ох, далеко я ехала, насилу доехала.
Бальзаминова. Откуда ж это, матушка?
Красавина. Отсюда не видать.
Бальзаминов. Погодите, маменька, погодите!
Красавина. Ехала я селами, городами, темными лесами, частыми кустами, быстрыми реками, крутыми берегами; горлышко пересохло, язык призамялся.
Бальзаминов. Хлопочите, маменька! Хлопочите скорей!
Вот, пей, да и говори уж что-нибудь одно.
Бальзаминова
Красавина. Выпью, куда торопиться-то!
Бальзаминов. Ну, ну, поскорее! А то я умру сейчас, уж у меня под сердце начинает подступать.
Красавина. Ишь ты какой скорый! Куда нам торопиться-то! Над нами не каплет.
Бальзаминов. Что ж она не говорит! Маменька, что ж она не говорит? Батюшки, умираю! Чувствую, что умираю!
Красавина. Не умрешь! А и умрешь, так и опять встанешь.
Бальзаминова. С чем, матушка, с чем?
Красавина. Как с чем! А вот стрелец-то твой подстрелил лебедь белую.
Бальзаминова. Неужли, матушка, вправду? Слышишь, Миша?
Бальзаминов. Говорите, что хотите! Я умер.
Красавина. Много он маху давал, а теперь попал, – под самое под правое крылушко.
Бальзаминова. В последнее-то время, знаете ли, много с нами таких несчастных оборотов было, так уж мы стали очень сумнительны.
