Здесь происходит очень интересное соединение тьмы и сна, света и реальности. Во тьме, во сне – в необразованности и невежестве – легко придаваться мечтам и лениться. Бальзаминов сознательно отказывается от света и настоящего нравственного развития, благородства, потому что не в силах преодолеть свою лень. В этом его можно сравнить с главным героем романа «Обломов» И. А. Гончарова.
Бальзаминова. Какой же ты?
Бальзаминов. В мечтах я себя представляю, маменька, что я высокого роста, полный и брюнет.
Бальзаминова. Разумеется, лучше.
Бальзаминов. Вот смотрите, маменька; вот я вам буду сказывать, что мне представляется. Вот будто сижу я в зале у окошка, в бархатном халате; вдруг подходит жена…
Бальзаминова. Ну а потом что ж?
Бальзаминов. «Поедем, говорит, душенька, на гулянье!»
Бальзаминова. Отчего ж не ехать, коли погода хорошая?
Бальзаминов. Отличная, маменька, погода. Я говорю: «Поди, душенька, одеваться, и я сейчас оденусь». – «Человек!» Приходит человек. «Одеваться, говорю, давай и приготовь голубой плащ на бархатной подкладке!» Вот не нравится мне, маменька, у него улыбка-то какая противная. Как точно он смеется надо мной.
Бальзаминова. Уж с этим народом беда!
Бальзаминов. Вот и грубит. Ну, я этого прогоню, я себе другого возьму.
Бальзаминова. Что ж ты замолчал?
Бальзаминов. Это мы, маменька, с женой разговариваем и целуемся. Вот, маменька, садимся мы с женой в коляску, я взял с собой денег пятьдесят тысяч.
Бальзаминова. Зачем так много?
Бальзаминов. Как знать, может быть, понадобятся!
Бальзаминова. Ты бы лучше дома оставил.
Бальзаминов. Еще украдут, пожалуй. Вот едем мы дорогой, все нам кланяются. Приезжаем в Эрмитаж, и там все кланяются; я держу себя гордо.
Бальзаминова. Как пропали?
Бальзаминов. Так и пропали. Должно быть, вытащил кто-нибудь.
Бальзаминова. А ты не бери с собой!
Бальзаминов. В самом деле не возьму. Все равно и дома украдут. Куда ж бы их деть? В саду спрятать, в беседке под диван? Найдут. Отдать кому-нибудь на сбережение, пока мы на гулянье-то ездим? пожалуй, зажилит, – не отдаст после. Нет, лучше об деньгах не думать, а то беспокойно очень; об чем ни задумаешь, всё они мешают. Так я без денег будто гуляю.
Бальзаминова. Гораздо покойнее.
Бальзаминов. Вот, маменька, выхожу я из сада, жандарм кричит: «Коляску Бальзаминова!»
А я будто, маменька, генерал…
Чебаков. Послушайте, Бальзаминов, это вы-то генерал?
Бальзаминова. Ах, батюшка, извините! Мы и не видали, как вы вошли.
Бальзаминов. Ах, я и не знал, что вы здесь-с. Я так, по-домашнему, с маменькой-с… а то я при вас бы не стал таких глупостей говорить-с! Впрочем, что ж такое, в сумерках отчего же и не заняться иногда, не помечтать-с?
Чебаков. Уж вы бы лучше об чем-нибудь другом, а не об генеральстве.
Бальзаминов. Нет, отчего же, в сумерках-с…
Чебаков. Да и в сумерках нельзя. Нет, вы бросьте это занятие!
Бальзаминова. Что же это мы в потемках-то сидим! Извините, батюшка! я сейчас пойду огня принесу.
Чебаков. Послушайте, не беспокойтесь, мы и так друг друга знаем.
Бальзаминова. Все-таки лучше, пристойнее.
Чебаков. Послушайте, ваше превосходительство, нам надо будет отправиться.
Бальзаминов. Куда же-с?
Чебаков. Все туда же. Нас там ждут.
Бальзаминов. Зачем же это они нас ждут-с? Ведь я вам письмо принес; а завтра можно опять-с.
Чебаков. Вот в письме-то и написано, чтоб мы приходили сегодня.
Бальзаминов. И я-с?
Чебаков. И вы.
Бальзаминов. Что же мы там делать будем-с?
Чебаков. Вам хочется знать? Ну уж этого я вам не скажу. Вот пойдемте, так сами увидите.
Бальзаминов. А я-то что ж буду делать-с? Ведь уж я теперь в любви объяснился, уж после этого что мне делать, я не знаю-с.
Чебаков. Я вас научу.
Бальзаминов. Вот вы давеча говорили – увезти; а я вас, Лукьян Лукьяныч, и забыл спросить, куда же это их увозят-с?
Чебаков. Куда хотите.
Бальзаминов. А на чем же я увезу-с?
Чебаков. Послушайте, я вас этому всему научу, только пойдемте.
Бальзаминов. Я сейчас-с.
Бальзаминова. Куда же это ты, Миша?
Бальзаминов. К Пеженовым-с.
Бальзаминова. Разве уж ты решился?
