Существует плохонький мотороллер, который непрерывно ремонтируется, существует племянник Томас, над которым издевается пьяница-отец, брат Франца. Итак, переписка между близкими родственниками не привлечет внимания. Кому придет в голову вырывать из контекста только первую и предпоследнюю фразы. Только полковнику, к которому потом эти письма попадают. В данном случае он поймет: Григорию надо кое-что уточнить и доложить, причем, не через связного, а лично.
Встретятся они, как обычно, на одной из частных квартир, все подходы к которой тщательно охраняются. В этом Григорий может целиком положиться на опыт полковника, на его предусмотрительность. Такой же максимальной осторожности полковник требует от всех, с кем ему приходится работать. Вместе с Григорием они разработали несколько наиболее безопасных маршрутов при переходе из сектора в сектор. Они пролегают через дома с парадным и черным ходами, через дворы с тайными лазами, сквозные переходы с улицы на улицу… Линия «полковник — капитан Гончаренко», безусловно, чиста. Так ли обстоит с Гельмутом Зеллером? И с миссией Григория в «Семейном очаге»?
Телефонный звонок заставил Григория подняться. Из трубки донесся голос Нунке. «Как чувствуете себя, Фред?» Григорий не спешит с ответом, взвешивает, как ему держаться. Потом громко вздыхает и лениво говорит: «A-а, это вы… мое почтение!» Нунке извиняется, что, очевидно, разбудил его, и тотчас же начинает разговор о событиях в школе. Григорий оживляется: «Да… да… Думбрайт рассказывал. Как мне это нравится? Должно быть, так же, как вам. Тем более…» Осененный внезапной мыслью, он обрывает разговор. «Ну, ну!» — торопит Нунке. «Тем более, что я стопроцентный идиот! — выпаливает вдруг Григорий, — да, совершеннейший кретин!» «То есть?» — не понимает Нунке. «Я столько раз встречался с Вороновым в кафе, где иногда завтракаю, разговаривал и ничегошеньки не понял!» «Вот как?» — в голосе шефа чувствуется напряжение. «Понимаете, некоторые его высказывания в адрес Думбрайта, Шлитсена, частично и в ваш, были, мягко выражаясь, не совсем доброжелательными. Но я объяснял это тем, что бедняга злится на весь мир из-за своей больной печени. Слишком уж несчастный был у него вид, когда он каркал, как зловещий ворон, знаете, как у Эдгара По: «И сидит он…» Из трубки донесся не очень искренний смех: «У вас пылкое воображение, Фред, а в нашей работе надо аналитически мыслить, а не поэтически воспринимать действительность. Впрочем, обо всем этом потом… Когда мы увидимся? Может, вечером?» Прежде чем Нунке повесил трубку, пришлось сослаться на договоренность с Думбрайтом, ответить на несколько вопросов о Гамбурге, самочувствии Берты и детей. На все эти вопросы Григорий отвечал механически, ибо мысли его сосредоточились на одном: вот где он споткнулся — Воронов! Не сообразил перед отъездом обеспечить себе пути отхода, прощаясь с Нунке, надо было бросить одну-единственную фразу, примерно такую: «Ага, забыл вам рассказать о Воронове, напомните, когда приеду…» Она ни к чему не обязывала, а разговор в дальнейшем можно было повернуть и так и этак. Хорошо, что хоть теперь, во время телефонного разговора, он сделал единственно верный ход — сам пошел навстречу опасности.
О том, что он заметил вторжение в свою квартиру, теперь, конечно, придется молчать. Нунке не так глуп, он тут же свяжет неожиданную откровенность Фреда с обыском. Пусть тешится мыслью, что операция была проведена незаметно. А жаль! Так и подмывает разразиться благородным возмущением, поиздеваться над прохвостами, которые рылись в его вещах, оставляя повсюду следы своих грязных лап.
Григорий возвращается к креслу, но от печки пышет жаром, непреодолимо тянет в постель. Он действительно не выспался, промерз в холодном вагоне, вконец устал. Да и нервное возбуждение, вызванное неприятными открытиями, спадало. Незаметно он задремал.
Громкий стук в дверь вырвал его из забытья. Мгновение Григорий стоит, пошатываясь, не понимая, где он и что с ним В голове еще снуют обрывки виденного во сне. Громада какого-то здания со множеством дверей, крутые, почти отвесные, лестницы, по которым он взбирается, удирая от погони. Черный ворон закрывает свет, бьет крыльями по голове, старается выбить из рук пистолет… Острое чувство опасности и безысходности пронизывает Григория насквозь и заставляет окончательно проснуться. Он и впрямь сжимает в руке пистолет, неизвестно когда выхваченный из-под подушки. В комнате темно. Кто-то дубасит в дверь.
— Кто там? Слышу, слышу… подождите!
Думбрайт, хохоча, вваливается в открытую дверь.
— Ну и сон у вас, дружище! — восклицает он. — Скорее мертвого можно поднять! А теперь быстрей собирайтесь, мы опаздываем.
Думбрайт отодвигает кресло от печки, садится и, нетерпеливо постукивая туфлей об пол, наблюдает, как одевается Шульц.
«Хоть бы отвернулся, скотина!» — сердито думает Григорий. Ему неприятно одеваться в присутствии постороннего человека, и он ищет, чем бы допечь босса.
— А знаете, — бросает Григорий, — боюсь, нас ожидает неудача. Такая чертовщина приснилась.
