Правительственные награды вручил Нине и Иву глава президентской администрации. Дело было в Гане, на борту «Громовержца» превращенного в плавучий музей по решению Совета Ганы. Крейсер с грозно глядящими орудиями (очень похожие муляжи, настоящие пушки пошли в переплавку много лет назад) вошел своим ходом в порт на рассвете. Как пятьдесят пять лет назад, на пристани собралась толпа и Нина в моряцкой одежде приветственно помахала рукой. Прием удался на славу, те счастливцы, кто имел пригласительные билеты, и остальные, кто смотрел по видео, запомнили вопрос настырного газетчика:
– Нина! Вы не задумывались, как примет вашу игру сама Хозяйка?
На палубе, освещенной мощным прожектором, ибо уже наступил вечер, в шумной толпе гостей вдруг наступила тишина. Последние месяцы накал отношений Эгваль с Островом неизменно нарастал. Протекторат Ганы, традиционно тяготеющий к Острову, соблюдал видимость нейтралитета, что и позволило организовать сегодняшнее празденство. Но там, где отгорал закат, совсем недалеко за горизонтом ощущалось всеми незримое присутствие Острова.
Нина отвечала безыскусно:
– Если она видела картину, то не нашла в ней ничего обидного в свой адрес. Мы не отступили от известных фактов. Понравилось ли ей? Не знаю. Больно встречаться с молодостью…
Но журналист не унимался:
– Сам президент Солтиг оценил ваши заслуги. А главный персонаж, та, кого это больше всех касается, хранит презрительное, злое молчание. Вы не разочаровались в своей героине?
– Насчет презрения и злости – это ваши слова. Если хотите, я спрошу прямо сейчас. Наоми, как вам мой фильм?
Банкет уже был в разгаре, когда на борт доставили телеграмму для Нины. Она разорвала конверт, прочла несколько строк на узком листке и хотела быстро спрятать, но тот же бойкий писака успел прочесть через ее плечо:
Адресовано было Н. Вандерхузе, отправлено из канцелярии ее высочества.
– Что скажете? – выкрикнул наглец Нине в ухо.
– Ничего особенного, – Нина пожала плечами. – Запомню.
Она покинула прием так скоро, как позволяли приличия. И, со дня ее возвращения в Майю, загородную виллу, где она теперь жила, неусыпно охраняли. Угрозы Хозяйки, как не храбрись – не шутка.
А война все близилась, накатывалась, как грохочущий локомотив. Когда она разразилась, все остальное стало неважным. За торжественными голосами дикторов, за военными маршами, за сдержанно-горделивыми речами Солтига, вещавшего о сокрушительном ударе по «империи Хозяйки», незамеченным прошло сообщение о снятии охраны с дома известной актрисы, якобы за ненужностью. Через день Нина Вандерхузе бесследно исчезла.
В доме не обнаружилось следов борьбы или какого беспорядка сверх обычного для Нины. Соседи показали, что Нину навестили вроде бы знакомые. Приехали на автомобиле. Нина вышла к ним сама. Правда, один из свидетелей уверял, что шла она нерешительно, а когда садилась в машину, двое стояли так, чтобы помешать ей выскочить в последнюю минуту и убежать.
Следствие ни к чему не пришло. Маловероятно, чтобы Хозяйка, в ее тяжелейшем положении, еще помнила о своих обидах на конкретного человека и организовала похищение. Возможно – старые делишки, если коснуться уголовного прошлого Нины. Она сказочно разбогатела и бывшие подельники, из числа оставшихся на свободе, могли счесть себя обойденными.
Ив предпринял собственное расследование, но помалкивал в тряпочку. То ли нечего было сказать, то ли наверху приказали заткнуться и не мутить воду. Он ходил с видом человека, ищущего и не находящего повода для драки.
Памятью о Нине остался фильм. Солнце, почти скрывшееся в золотисто-розовых облаках у горизонта, океан катит чернильно-фиолетовые валы, справа вдали виднеется черная громада южной оконечности Острова. Хрустально чистые аккорды музыки дробятся, рассыпаясь, и переходят в басовитые, качающиеся ноты, словно начинает бить огромный колокол. Снизу на экран выплывают снежно белые строки:
Нина Вандерхузе
в фильме
АНГЕЛ
С ЧЕРНЫМИ КРЫЛЬЯМИ
(история Наоми Вартан)
2. ЦЕНА СВОБОДЫ
Ночная гроза с ее грохотом и летучими вспышками молний отозвалась во мне приливом бодрости, какого никогда не переживал я за долгие годы заключения. Расхаживал по камере, не включая света – мне хватало непрерывного мерцания горящего огнем неба. Прутья решетки черными жирными линиями перечеркивали квадрат высоко расположенного окна.
Почему вспомнил молодость, шорох листвы в ночном саду, жаркие губы Эны, ее горячечный шепот:
– La ame to, ame… Fidelej!
