Поодаль встрепанная девушка в закатанных до колен штанах из грубой синей ткани и выцветшей, застиранной рубахе старательно ухаживала за цветами. Меня она пока не замечала или делала вид. Вот она выпрямилась, смахнула каплю пота со лба, придерживая липнущие волосы, и я узнал Хозяйку. Она тоже, в свою очередь, как бы только что заметила меня, подошла неспешно и уселась рядом, расслабленно опустив руки между колен. Пошевелила пальцами босых грязных ступней, с убитым видом горестно вздохнула, опустила голову.
Так мы и сидели молча. И, признаюсь честно, в простецком обличье и смывши макияж с физиономии – она нравилась мне больше. Если забыть о том, что это всего лишь очередная ее маска, то лучшей подруги я б себе не пожелал.
Я встал, подав ей руку. Она благодарно сжала мои пальцы, поднявшись следом за мной.
– Отдохнула?
– Я не устаю. От возни с цветами. От остального – да… Ты больше не злишься?
– Глупо я себя вел. Мог то же самое сказать не психуя. Думаю, временами ты перегибаешь палку в своей суровости. «Не убивай – бесполезно это тебе» – мудрец не зря сказал. Уютная тюрьма, кружка воды в день и заплесневелый сухарь – отлично прочищают мозги… И в народе не будет лишних неприятных ассоциаций с образом правителя.
Она возразила:
– Клятва жизнью – не просто слова! И у меня нет столько тюрем! И денег нет кормить ораву арестантов. Отдать жизнь в залог, а потом легко переступить через клятву – да никогда не привыкну! И прощать не буду.
– Даже мне?
Ей было нелегко, но она решилась:
– Да. Или держишь слово или умираешь. И я сама решу, как забрать твой залог.
Я не показал раздражения.
– Чужая боль – не твоя. Но пробуй иногда,… пробуй представить себя на месте тех, других…
– Конечно. И сама я никому не давала клятвы жизнью – она у меня одна, но может быть… Есть один человек…
Я развернул ее за плечи к себе, осторожно обнял.
– Договаривай.
– Есть человек – отдам ему жизнь, когда он решит, что я предала его.
Деспот. Жестокая, своенравная. Правду ли сказала или преподнесла очередную выдумку, чтобы произвести впечатление, пробудить во мне ревность и тем крепче привязать меня к себе? Какая разница, решил я. Ладить с нею я научился. Остальные пусть решают свои проблемы сами. Народ Острова утратил стремление к общему для всех закону и даже не заметил наступления тирании. Хозяйка – человек из плоти и крови, не из железа ведь… Вокруг нее тысячи и тысячи людей – она не подчинила бы всех своей злой воле без их же молчаливого согласия. И так ли плоха Хозяйка? В ее диких выходках я стал замечать определенную систему.
– Хорошо. Запомню предостережение. Но, давая клятву, я не обещал одного. Что тебя не изнасилую.
Легкой подсечкой сбил ее с ног и повалил на согретую солнцем, пряно пахнущую траву. Эна, приняв условия игры, боролась яростно. С ее подготовкой она могла запросто меня покалечить, а захоти – и убить. Разумеется, мы оба были достаточно осторожны, чтобы не доиграться до увечий. Вот и боролись, как охваченный похотью деревенский увалень и попавшая ему в лапы несчастная пастушка. Эна так вошла в роль, что когда я поставил ее перед собой на колени – штаны спущены, руки завязаны сзади пучком травы – весь вид ее выражал ужас и скорбь. А я долбил и долбил ее, пока моя пушка не выстрелила с такой силой, что я сам словно стал одной могучей струей спермы и улетел в огненную бесконечность.
Но не остановился и был награжден. Эну, дрожащую в полубеспамятстве, вдруг потряс такой спазм… она громко застонала, вцепилась зубами в ворот моей рубахи, зарычала, задергалась в моих руках.
Долго мы отдыхали, лежа рядом, потом помогли друг другу избавиться от одежды. Жесткий, пахнущий солнцем ковер травы, стебелек, щекочущий ухо и рядом – живая человеческая душа. Никогда, ни до, ни после мы с нею не понимали друг друга так полно, без слов…
На этот раз вместо бешеного штурма я, постепенно разогреваясь, без спешки входил в Эну. Пламя, раньше чуть не пожравшее нас, теперь медленно плавило наши тела и души, чтобы мы с ней навсегда стали одним целым. Я шептал ей нежные, ласковые глупости, она отвечала мне вся и телом и дыханием…
– Ame to, ame… ame… Prinej la… Prinej!
Ее радость и печаль, горе и страсть стали моими. И мою боль разделила она… Изнемогая от тягучей истомы, я не выпускал ее тела из своих сплетенных рук, желая исчезнуть навсегда, но вместе с ней…
…Я очнулся среди пряной прохлады, не сразу поверив себе. Стояла глубокая ночь. Эна спала рядом, лежа навзничь, спокойно дышала. Полное звездного тумана небо накрывало нас своей перевернутой хрустальной чашей. И гигантское коромысло Млечного пути держало на весу весь Мир и нас двоих вместе с ним.
Я не будил Эну, пусть ей видятся счастливые сны. Вскоре она сама вздохнула глубоко, легко коснулась меня рукой и быстро села.
– Ох! Вот это мы дали!
Не обошлось без смешного. Эна никак не могла отыскать в темноте свои штаны.
– Ладно! Рубашка длинная, сойдет так… – она уже накинула на себя рубашку, но не успела застегнуться, смутно белея обнаженной кожей.
