Камера бесстрастно скользила по замерзшим телам, и привыкший совсем к другим картинкам телезритель автоматически прикрывал глаза.
Серо-голубые глаза не закрывались.
Зрачки расширялись, и через мгновение мозг облегченно фиксировал: «Не похож».
В камеру влезали бородатые боевики в надвинутых по самые брови черных шапочках. Картинно хмурясь, они рассказывали, что им не оставили выбора, и они будут биться до конца.
Ирина почти не слушала.
Камера покидала довольных боевиков, и снова на экране появлялись разбитые улицы. Грязные, похожие на заключенных, люди тащили по снегу санки с ведрами, доставали воду из открытых люков.
Бориса не было.
– Ира, перестань, – говорила Вика, – так нельзя. Что ты надеешься увидеть?
– Да, Вика, ты права, – рассеянно отвечала Ирина, не отрываясь от экрана. – Я больше не буду.
«Он жив, – твердила Ирина, – жив. Он обещал, он никогда меня не обманывал».
Через неделю Викина сотрудница пустила их до весны в домик своей умершей мамы, а еще через два дня Ирине нашли работу. Рядовым бухгалтером в поликлинике, но все-таки это была удача: оставшиеся деньги Ирина упорно хранила на «черный» день.
Домик притулился в конце кривой улочки частного сектора на самом краю Саратова. До работы от него добираться было долго: двадцать минут пешком, потом через весь город на трамвае с пересадкой. Получалось больше полутора часов. А ведь еще и в магазин надо зайти.
Славику до школы было ближе: пешком под горку по заснеженной улочке и потом еще квартала три по асфальту. Ничего. Главное, что вообще взяли. Даже не дожидаясь прописки.
Теперь прописка есть. Временная, у Жени с Викой. Тоже побегать пришлось. Везде сочувствовали, ахали, жалели, но придирались к каждой бумажке: «Так вы не выписаны? Ну, не знаем…» Молодая девчонка в военкомате чуть не прослезилась, но, увидев военный билет, упрямо поджала губы:
– Как же я на учет поставлю, если вы там не сняты? Неужели у вас военкомат не работал?
– Таня, – сказал сидящий сзади нее мужчина, – ты телевизор смотришь вообще? Не видела,
«А ведь у Бориса тоже отметок нет, – подумала Ирина, и на глаза тут же навернулись слезы. – Что-то я часто плакать стала, а ведь раньше никогда».
Славик ударил кулаком по ручке топора и выдернул его из колоды. Вернул упрямое полено на колоду, широко размахнулся и опустил топор. Лезвие вошло в полено точно посередине.
– Иес! – крикнул Славик.
– Молодец, сыночка, – сказала Ирина. – Ловко!
– Это меня дядя Женя научил. А ты не верила! Теперь надо ее прямо об колоду долбануть – и все дела. Папа бы за десять минут все сделал.
Ирина поднялась, взяла у сына топор с насаженной на него деревяшкой и что есть силы хлопнула его об колоду. Полено легко раскололось пополам.
– Иес!
Мужчина лежал на первом этаже у стены, в стороне от окон.
«Опять, – с некоторой досадой шевельнулось в голове. – Зачем они их приносят?»
Из всего происходящего вокруг больше всего Борис не понимал этого. Остальное, если не особо ковыряться, было понятно и даже по-своему логично.
Идет война, бессмысленная и непонятная война, которую руководство страны предпочитает называть «восстановлением конституционного порядка». Судя по выпускам радионовостей, которые они жадно ловили из нескольких сохранившихся приемников, восстановление идет по плану и скоро должно завершиться. Это можно было понять: за всю свою сознательную жизнь Борис привык, что родное государство лжет на каждом шагу. Это ясно.
«Незаконные вооруженные формирования» складывать оружия не собирались и противились выполнению плана изо всех сил. Это тоже понятно.
Часть бомбоубежища занимали эти самые формирования. Сами себя они называли иначе: исламский батальон. В убежище они заходили через отдельный вход, с гражданскими пересекались не часто и это Бориса вполне устраивало. Сколько «исламов» было в убежище, он тоже не знал и не стремился. Знал, что их базы тянулись до туннеля, дальше по слухам действовали другие. Точно знал, что «работают» боевики вахтовым методом, дня по три-четыре. Потом уезжают в Шали, и их место занимает другая смена.
Этого Борису было достаточно.
Все это было понятно и естественно укладывалось в новый, кажущейся таким бессмысленным, миропорядок.
Немного напрягшись, можно было понять даже любимое развлечение «исламов» – выскочить днем из убежища и дать в воздух несколько очередей. Через пару минут за Сунжей начинали глухо бухать минометы, и воздух звенел от разрыва мин. Боевики к тому времени уже сидели под землей: наверное, им было смешно. Что делалось наверху, кого зацепило миной, их не интересовало. Как говорили в детстве: «Кто не спрятался – я не отвечаю».
Впрочем, отношения с невольными соседями были скорее неплохими. Они даже продукты иногда подбрасывали – муку, сахар. Понятное дело, что в первую очередь старались поддержать своих, чеченцев. А те делились с остальными.
Это тоже было понятно.
Но зачем они приносили раненых?
В рейды боевики уходили небольшими группами, по четыре-пять человек. Так же и возвращались, причем, чаще всего под обстрелом.
