- Откровенно говоря, я уже готов был попрощаться с вами, товарищи. Шутка ли, такое неравенство сил. Но та шестерка, как я понял, к первой десятке имела отношение весьма отдаленное. Не признавая субординации, они сразу пошли а атаку. Старые наши "друзья" увидев, что добыча ускользает из рук, не выдержали - и тоже. И такое тут началось...
Все смешалось. Рев своих и чужих моторов. Свои и чужие трассы огня. Фашисты заходят в атаку с разных сторон, мешая друг другу, рискуя столкнуться, поразить огнем своих. Короче, повторилось то, что было в самом начале. Только в более широком масштабе. И Кулак, хитрый воздушный ас, поняв, что из этой свалки вырваться можно, вспомнил о том, что у него еще есть "эрэс". Один, дистанционного действия, специально взятый на случай воздушного боя.
Еще на земле, готовясь к полету, Кулак приказал подвесить под плоскость "Чайки" не восемь "эрэсов" ударного действия, которые взрываются только при ударе о цель, а семь. И один - дистанционного, которого особенно боятся фашистские летчики, поскольку он, как и зенитный снаряд, взрывается на дистанции, заданной еще на земле. Разорвавшись вблизи самолета противника, такой снаряд способен развалить его на куски.
Выполняя приказание командира, оружейник спросил:
- Может, каждому так? На каждую "Чайку"?
Но Максим Максимыч не согласился - слишком роскошно возить понапрасну десять реактивных снарядов.
- Как понапрасну? - спросил воентехник Василий Буров. - Разве вы не сбросите его на фашистов?
- Не сброшу, - ответил Кулак, - я оставлю снаряд на случай воздушного боя при полете домой. Немцы нападают именно в тот момент, когда мы идем без "эрэсов", с малым остатком горючего и боекомплекта.
- Вот теперь мне понятно, - сказал Василий и предложил: - Давайте подвесим еще один. Не помешает.
Но Максим Максимыч не согласился по причине той же расчетливости, а теперь, тепло подумав о технике, пожалел. "Оберегает меня, а я, как пень", подосадовал летчик, и на секунду расчувствовавшись, вспомнил, как Буров всегда провожает его на боевое задание и встречает, как внимателен он, терпелив, когда командир эскадрильи чем-то недоволен.
Кулак вспомнил свой первый вылет, когда они ходили под Белый. Нечаев с Кравцовым задержались тогда на штурмовке, и техник машины Кравцова, подбежав к Максиму Максимовичу, спросил: "Товарищ командир, а мой где?". Он так и сказал "мой", и в глазах его было столько заботы и беспокойства, что у Кулака как-то сладко и больно заныло сердце. Сладко оттого, что неожиданно и именно такое услышал, а больно оттого, что сам не знал, куда девались эти два летчика.
"Буров тоже, наверное, так называет меня, - подумал Кулак и, включив тумблер электросброса, крикнул:
- Мы еще повоюем, ребята! У меня снарядик один припасен.
Конечно, снаряд может сыграть свою роль, если попадание будет удачным. Но даже если и не удачным, все равно хорошо. Фашисты увидят, что "Чайки" не безоружны и не будут смотреть на них как на добычу.
Так думал Кулак, продолжая виражить и одновременно высматривать, куда бы лучше всего направить свое оружие. А главари обеих немецких групп, очевидно, решали закончить затянувшийся бой по какой-то более благоразумной системе. Прекратив атаки, они собираются в группу... "Самый подходящий момент" подумал Кулак. Развернув самолет в их направлении, плавно нажал на кнопку.
"Чайка" дрогнула, снаряд со скрежетом вырвался из-под крыла, полыхая огнем, понесся вперед, Кулак увидел, как он взорвался, как один Ме-109 листом, с крыла на крыло, падал на землю; и раньше, чем он упал, истребители пропали из глаз - мгновенно скрылись в облаках.
- Вот так мы и ушли, - закончил рассказ Максим Максимович.
- А какой из этого вывод? - сразу ко всем обращается Писанко.
- Надо каждому брать по одному снаряду дистанционного действия, предлагает Кравцов.
Писанко пожимает плечами:
- Не особо расчетливо. А вообще, мысль неплохая.
- Не терять друг друга, когда ухудшается видимость, - недовольно басит Аркаша Михайлов, - бросая камень в огород командиров звеньев, потерявших в снегопаде звено Кулака.
Но "батя" наш человек тактичный. Зная, что Максим Максимович сам поговорит с виноватыми, не вмешивается, дипломатично обходит этот вопрос.
- Верно, Михайлов. Но я имею в виду не моральную сторону вопроса, а практическую.
Летчики думают. А Писанко уже загорелся идеей и ждать не может.
- А что скажут "пострадавшие?" - обращается он к Николаеву и Нечаеву.
- Скажу, - неторопливо начинает Нечаев, - посмотрел я сегодня, как немцы в облаках летают, зависть меня ваяла. Глазам своим не поверил. Представьте, взрыв "эрэса", секунда - и нет их. Сгинули, будто и не было вовсе. А почему мы так не можем?
Довольный тем, что Нечаев угадал его мысль, Александр Степанович Писанко улыбается.
- Летать в облаках обязательно будем. Яков Петрович!.. - обращается он к начальнику штаба. - Пока нас не выло, Москва ничего не приказывала?
- Нет, Александр Степаныч. Ничего.
