- Видимо, что-то не так мы делаем? Возможно, не заходим на цель? Не так от нее уходим? - задумчиво, будто про себя, говорит Косарьков.
Но мы с надеждой смотрим на командира полка. Мы смотрим в силу его таланта, его способности нами руководить, одерживать победы.
- Люди ждут, командир, - тихо сказал Топтыгин, и Писанко, будто очнувшись, окинул собравшихся взглядам.
- Слов нет, чтобы выразить боль утраты. Но война - есть война, она без жертв не обходится. Пусть за нас ответят "эрэсы", бомбы и пулеметы. Готовьтесь к повторному вылету.
Вот и нет Карасева, моего дорогого товарища. День стоял яркий, солнечный. "Чайки" пришли с боевого задания. Эскадрилья, что шла позади, разделилась на две подгруппы, три самолета немного отстали от общего строя: один был подбит, два его прикрывали, шли по бокам Так всегда было, когда самолеты приходили подбитыми. Нередко летчики приводили свои машины на пределе физических и моральных возможностей. Потом в шутку говорили: "Пришел на остатках сознательности".
Очевидно, Карасев тоже прилетел в таком состоянии. Его машина непроизвольно ходила по курсам, заваливалась в крены, выравнивалась.
- Ранен, - сказал Шевчук, - а может, побиты рули. Все быстро зашли на посадку, освободили летное поле, а Федор почему-то не торопился.
- Садился бы с ходу, - сказал Илья, - никто не мешает.
С ходу - это значит через нашу стоянку, но летчик не решился. Я понял: он не уверен в своих силах, потому что садиться с попутным ветром трудно. Карасев прошел над точкой к третьему развороту и начал его выполнять, постепенно сливая третий с четвертым. Кто-то облегченно вздохнул, когда самолет начал снижаться, приближаться к земле. Вот он пропал в низине. Я представил, как летчик выровнял его у земли, как машина приземлилась, бежит, постепенно теряя скорость. Вот она выйдет сейчас на бугор, покажет сверкающий круг винта... И вдруг оттуда взвился столб черного дыма и стал разрастаться у нас на глазах.
Мы неслись по дороге, огибающей летное поле, туда, где горела "Чайка", где находился наш боевой друг. Еще не доехав, я увидел, как рвутся патроны: из горящей машины фейерверком летели красно-зеленые искры и бессильно падали рядом. Метрах в сорока от "Чайки" стоял водомаслозаправщик, вокруг которого бурлила толпа: кто-то орудовал шлангом с водой. Вероятно, заливали горящего летчика. Я соскочил с машины, протиснулся в толпу.
Карасев лежал вниз лицом, обнаженный по пояс. Рядом валялись обгоревшие клочья тряпок и ваты. Лица не было видно, но я узнал Федю сразу. Огонь не коснулся его головы, защищенной кожаным шлемофоном, но шея была угольно-черная. "Это не так страшно, - успокаивал я себя, - все заживет, зарубцуется, и он еще полетает".
Техники осторожно перевернули Федю на спину. Все ахнули.
Я повернулся и пошел через летное поле, ничего не видя, не разбирая дороги Товарищи догнали меня, кто-то уступил мне место в кабине. На стоянке самолетов все разошлись, оставив меня одного. Так, наверное, лучше Зачем утешать, успокаивать? Да и есть ли такие слова, чтобы умерить боль? Эх, Федя, Федя...
В памяти одна за другой оживали картины минувшего.
...22 июня. Утро тихое, солнечное. Под разлапистым деревом, недалеко от самолетной стоянки, ждем командира полка, ждем отбоя тревоги. Одни о чем-то тихо беседуют, другие, безмятежно раскинув руки, глядят на спокойное, необыкновенно чистое мирное небо.
Рядом со мной два закадычных друга, два молодых пилота: Федя Карасев, рослый, светловолосый, шумливый, и Николай Кузнецов - невысокий, спокойный, рассудительный. Сверкнув шалыми голубыми глазами, Федя начинает что-то рассказывать; прерываясь, громко хохочет. Кузнецов сдержанно улыбается.
Время - девятый час, а мы еще не знаем, что в это утро войска фашистской Германии нарушили нашу границу. Но вот на тропинке, соединяющей здание штаба с самолетной стоянкой, показался Девотченко, наш командир. Суровый, сосредоточенный, он стоит перед нами. Блестит на солнце мощная бритая голова, горят на груди три ордена Красного Знамени "Отбоя тревоги не будет, - говорит командир - Война ."
Вот и нет беззаботных людей. Улыбки как ветром сдуло Сухо сомкнулись губы, сурово насупились брови И только Карасев.. Я вижу, как засверкали его глаза, вижу, как Федя, прячась за чью-то спину, красноречивым жестом показывает на грудь командира полка и, важно насупясь, тычет пальцем в свою богатырскую грудь. Раз.. Два... Три... В то место, где должны быть ордена
Кузнецов снисходительно смотрит на друга. После того, как мы получили новые самолеты и Леонов убыл из нашей части, вместо него в звено Шевчука назначили Федю Наши машины поставили рядом, мы стали вместе дежурить, летать. Вскоре на стоянку привезли доски, фанеру, столбы, и мы построили домик. Поставили его между самолетами, закрасили краской. Домик наш был просторным: два с половиной метра в длину, два в ширину, около двух в высоту.
- Настоящая дача, - сказал Карасев, - теперь надо поставить кровати и стол.
