Грозный змей полностью

Дезидерата подняла голову и бесстрашно и гордо посмотрела на Амицию.

– Он явился, чтобы увидеть мое поражение.

Между сном и бодрствованием…

Габриэль легко взмахнул копьем, стряхивая с него клочья проклятья, как шерсть.

Оно лишилось воли. Проклятье погибло. Обессилело. Закончилось.

Или исполнилось.

Габриэль отступил, как отступает побежденная армия – но эта армия сберегла свой арьергард. По крайней мере, ему так казалось, а в эфире важно то, что кажется. Он решил отступить через дверь своего Дворца, потому что вокруг себя он не видел ничего, кроме обрывков проклятья: ни Амиции, ни королевы.

Дверь была закрыта. Он успел запаниковать, но потом понял, что у него по определению должен быть ключ. Он открыл дверь и увидел Пру.

Захлопнул дверь и прислонился к ней изнутри, опираясь на копье.

– Я же говорил, что вернусь.

Пруденция, которая была так же надменна, как он сам, молчала. Только через несколько вдохов она произнесла:

– Тебе следует это знать. Твоя мать мертва.

Разумеется, она мертва.

Проклятие лишилось силы.

Она тут же явилась и завладела всеми его мыслями.

Ударила его тыльной стороной ладони. Завопила: «Ты идиот?»

Обхватила его теплыми руками.

Перегнулась через тело Пруденции.

Его рука на ручке двери, ее голова рядом с головой сэра Анри.

Его первое заклинание в ее покоях – он поглотил муху и почувствовал, что завладел духом этого крошечного существа.

Ее голос в тот день, когда… когда…

Он собрался. Больше ему ничего не оставалось.

– Что с Амицией и королевой? – спросил он.

– Тикондага пала, – ответила Пруденция, – ты разве не чувствуешь?

Он чувствовал. Позволив себе подумать об этом, он все ощутил. Камни древнего замка, накрепко связанного с его душой, сейчас вздрагивали от огня и ненависти. Только борьба с проклятьем могла ненадолго скрыть этот ужас.

Впервые в жизни Габриэль бежал из эфира, потому что там было страшнее, чем в реальности.

Нелл всунула копье в руки капитана, и он немедленно взмахнул им. Она еле успела отпрыгнуть в сторону – на правой ноге у нее навсегда остался шрам.

Королева снова закричала и сказала очень ясно:

– Мой ребенок.

Том оттолкнул Тоби с дороги и выхватил меч.

– Во имя Тары! – заорал он. – Давайте его сюда, чем бы оно ни было.

Но он не мог войти в эфир, и ему пришлось со стороны смотреть на битву, которую вел капитан. Копье сверкало, как молния, и красно-синий огонь освещал всю комнату.

Погасли свечи. Потом очаг.

– Господи Иисусе, – сказал кто-то.

Нелл стояла рядом с лордом Корси, который раз за разом повторял «Pater noster».

Наступила абсолютная тьма, звук тоже пропал, и Нелл слышала только биение собственного сердца, ощущала пол под ногами и край очага под рукой. Страх походил на тяжелый мокрый кусок войлока, который душил ее. Она не могла дышать, не могла вздохнуть, ничего не видела и не слышала…

А потом завопил младенец.

Бланш, возившаяся с королевой, не замечала ни ужаса, ни тьмы. Руки она держала между ног королевы и, нащупав головку, сделала то, что ей раз пятьдесят говорила мать: просунула руку чуть дальше и осторожно потянула.

Вытащила ребенка наружу и шлепнула.

В это мгновение проклятье рухнуло.

Светлее не стало, потому что свечи, факелы и очаг погасли. Но тьма изменилась, и вернулся звук.

Нелл пошарила по ремню в поисках огнива.

Бланш держала ребенка и вытирала его одной из лучших рубашек Тома. Она не рискнула идти по темной комнате, поэтому просто села на пол вместе с новорожденным.

Другая женщина – живая святая – произнесла:

– Fiat Lux.

Свеча вспыхнула. Стало светло, как днем.