– Слава Господу, – сказал шериф, стоявший на коленях. Он поднялся и подошел к кровати. Спросил озабоченно:
– Ваша милость. Говорят, что женщина в родах не может лгать. Чье это дитя?
Дезидерата застонала, но все же открыла глаза:
– Моего мужа, короля, и никого иного.
Шериф снова рухнул на колени.
Нелл зажгла остальные свечи, и другие люди тоже опустились на колени.
Сэр Габриэль плакал. Никто из присутствующих никогда такого не видел, а Изюминка, которой было что рассказать об этом, находилась в двухстах лигах отсюда.
Он протянул копье прямо к младенцу. Бланш не успела даже подумать ни о чем, когда копье перерезало пуповину.
– Боже, храни короля, – сказал сэр Габриэль и встал на колени.
На мгновение все застыли. Королева лежала на постели, Бланш отдала ей младенца и тоже преклонила колени, Амиция стояла у плеча королевы, и лицо ее излучало свет, и все рыцари, оруженосцы и пажи обнажили головы и опустились на колени в амбаре весенней ночью.
Там был Плохиш Том, никогда раньше ни перед кем не встававший на колени, и Нелл со слезами на глазах, и сэр Майкл, широко скалящийся, и сэр Гэвин с таким видом, как будто его ударили, и два парня, которые сторожили амбар, и сэр Бертран, тихий, как всегда, и сэр Данвед, затихший на мгновение, и Калли, и Рикар Ланторн, и Злой Кот – все коленопреклоненные, и Фрэнсис Эткорт, и Крис Фольяк, и лорд Корси, и шериф, и Тоби, и Жан, и еще дюжина людей стояли на коленях на грязных камнях, в свете свечей.
– Боже, храни короля, – повторили все.
Потом Амиция запела «Те Deum», как у себя в Ордене, поначалу тихо. Но Рикар Ирксбейн знал этот гимн, и лорд Корси, и Габриэль, и они запели тоже, и другие голоса подхватили, пока не запел весь амбар.
Гэвин подошел к брату, не дождавшись последнего «аминь».
– Что такое? – спросил он. – Что случилось?
Габриэлю хватило сил выйти в сопровождении брата. Оказавшись в доильном сарае, он схватил Гэвина за плечи.
– Что такое? – повторил Гэвин. – Ты как будто лучшего друга потерял… это же неправда? Ребенок жив…
В глазах Габриэля стояли слезы, которых он не скрывал.
– Господи, ты меня пугаешь. В чем дело? – настаивал Гэвин.
Габриэль вдруг рухнул, как марионетка с перерезанными нитками, и задрожал.
– Нет, – тихо сказал он и заплакал.
Это зрелище показалось Гэвину страшнее встречи с хейстенохом или ви- верной. Ему хотелось убежать в темноту, и он сказал себе, что брата лучше оставить одного. Но потом он подумал, что ему еще долго придется заглаживать вину за то, что был плохим братом, и наконец заставил себя подойти к Габриэлю – примерно так же он заставлял себя бросаться в схватку. Это было нелегко.
Габриэль обнял брата.
– Они все мертвы, – четко проговорил он и снова разрыдался.
Наконец, разозлившись, Габриэль вывернулся из объятий:
– Черт возьми, как меня все это достало!
– Быть человеком? – спросил Гэвин. – Кто мертв-то?
– Матушка. Отец. Тикондага. Все мертвы. – Он едва не завыл. Потом опять заплакал.
Гэвин непонимающе посмотрел на него:
– Прости, что уточняю, но ты уверен?
– Я уверен. – Он помолчал. – Господи…
Он больше не мог говорить, просто открывал и закрывал рот.
Гэвин поморщился. У него никак не получалось поверить. Их мать была стихией, а стихии не умирают.
– Я их убил, – шептал Габриэль, – черт возьми… я… все сделал неправильно.
Гэвин испугался, что брат говорит правду, но сам как будто отгородился от этого ужаса. Просто решительно отмел в сторону мысли о том, что родители и братья мертвы.
– Как, ради всего святого, ты мог их убить?
Слезы в глазах Габриэля зловеще мерцали во тьме. Глаза были красными.
– Гордыня. Шип сильнее… сильнее, чем думала мать, и сильнее, чем думал я.
Он помолчал, вздохнул и снова всхлипнул.
– Это разве твоя вина? – спросил Гэвин. – Даже для тебя такая самоуверенность слишком, братик.
Габриэль не улыбнулся, ничего такого, но что-то в его глазах сказало Гэвину, что он попал в цель.
– Откуда тебе знать, что они мертвы? – разумно спросил Гэвин.
Габриэль закашлялся и вытер нос шерстяным рукавом гамбезона. Прочистил горло.
– Нравится мне это или нет, но я всегда мог сказать, чем занимается матушка… в какой-то мере. Если она не пряталась. – Он хихикнул, вспомнив что-то, и сел на скамеечку, которой пользовались доярки. – Черт, я все испортил. – Он уронил голову в ладони.
Гэвин начал понимать, что его родители действительно мертвы. Он волновался за брата и хотел помочь ему – человеку, почти – или вовсе никогда – не нуждавшемуся в помощи. Но мир вокруг начал расплываться…
– И отец тоже?
Габриэль поднял голову. Веки у него распухли, и Гэвин вдруг вспомнил, когда Габриэль плакал в прошлый раз. Когда Анеас и Агрейн устроили засаду и избили его до полусмерти. Очень давно.
Тогда он ругался сквозь слезы. А теперь только покачал головой:
– Не знаю… – Он посмотрел Гэвину в глаза. – Черт, ты же не видишь эфир. Ты не понимаешь, как это… больше всего похоже на сон. Там все неясно, пока ты сам не прояснишь… а если ты потянешься к чему-то своей волей, то можешь изменить это… – Он сделал паузу. –
