— Ну, теперь ты поверил? — прокричал Юртайкин над самым ухом Посохина.
— Хотел бы я увидеть того самурая, что стрелял по нас на Бутугуре в сорок втором году! — неистово ответил Поликарп.
Заурчали моторы. Русанов был слегка удивлен, увидев, как просто, обыденно начинается война. Не такими ему представлялись эти исторические минуты. Воображение рисовало мощную артиллерийскую подготовку: гром дальнобойных орудий, усеянное самолетами небо, железный скрежет «катюш», мечущих огненные стрелы... А тут — ни артиллерийской, ни авиационной подготовки. И только вспыхивающие в бледном небе зарницы напоминали, что где-то на других фронтах, возможно, гремят орудия и рвутся бомбы.
Бригада пошла на восток, где уже разгоралась летняя заря. На малиновом ее фоне отчетливо вырисовывались темные контуры передних танков и силуэты прижавшихся к башням десантников. На одной из машин среди автоматчиков ехал Ван Гу-ан. Ему, наверное, казалось: все, что происходит сейчас вокруг, делается по его просьбе. Пришел он к хорошим людям, рассказал о большом своем горе — и вот поднялась несметная добрая сила заступников. Берегись, Хромой Дракон!
Машины шли с погашенными фарами, то взбирались на заросшие кустарником склоны, то спускались в вязкие низины. «Бесстрашный» тяжело ворочался, глухо урчал, точно был недоволен тем, что ему приходится пробираться по такому бездорожью. Иволгин прижался к броне, сжал в руке автомат и не моргая смотрел вперед, стараясь хоть что-нибудь там увидеть. Но впереди пока ничего не было видно — кромешная тьма.
По расчетам Иволгина, вот-вот должны начаться укрепления Халун-Аршана. Хлестанет пулеметная очередь или рванет снаряд — и придется камнем лететь на землю и бежать потом под прикрытием брони. Но не слышно пока ни снарядов, ни пулеметного лая. Где же Халун-Аршан с его трехъярусными долговременными сооружениями? Где шестиамбразурные доты, бетонированные противотанковые рвы, замаскированные заграждения из рельсов и железобетонных шипов, о которых рассказывал бригадный инженер?
При спуске в лощину «Бесстрашный» сильно накренился в левую сторону, потом вздрогнул, качнулся вправо и помчался на высокой скорости вперед. Что-то сухо хряснуло, по лицу стегнули колючие ветки. Вначале Иволгину показалось, что ударил пулемет, но это просто треснуло сломанное дерево.
Начало светать. На пути все чаще попадались глубокие промоины, похожие на противотанковые рвы. Но настоящих противотанковых рвов пока не было. Не было и дотов.
Наконец из-за гор показалось светлое, лучистое солнце. Иволгин огляделся по сторонам и сразу почувствовал, как далеко ушла бригада от исходных позиций. Ровной монгольской степи как не бывало. Вокруг горбатились косогоры, покрытые густым кустарником, зеленели низкорослые тальники. А потом начались непролазные солончаки и болота. Зыбкие трясины, покрытые ряской, засасывали нагруженные горючим и боеприпасами студебеккеры, походные кухни, повозки и автобусы.
Чавкали в размешенной грязи колеса орудий. Рычали осевшие в болото грузовики, обдавая все вокруг шматками бурой липкой грязи.
Когда застревал грузовик, его обступали со всех сторон пехотинцы, кидали в раскисшие колеи камни, сучья, подставляли под борта плечи и с гиком выкатывали машину на твердое место. А не хватало солдатской силы, на помощь приходили тягачи с металлическими буксирами. И трясина выпускала свою жертву.
Едва наступило утро, а на термометре под сорок — дышать нечем. Все устали, вымазались — не узнать. У Посохина грязь на штанах, на плечах, даже пилотка вроде бы из грязи слеплена. Под стать Посохину Забалуев — тоже измазан с ног до головы. Ему доставалось больше всех. Подставит под борт могучее плечо — трещат и гнутся дощатые снасти, облегченно вздыхает мотор: вот это сила!
В непролазных трясинах десантникам помогали танкисты. Только механик-водитель «Бесстрашного» Гиренок не вылезал из машины, посматривал на автоматчиков вроде бы свысока, называл их кочколазами. Десантникам впору обидеться бы на такого высокомера, но они не обижались: что ни говори, на гимнастерке три ордена Славы! Сам Волобой называет его лучшим механиком-водителем. Один Баторов не давал гвардейцу спуску.
— Ты еще не полный кавалер, — говорил он ему. — Совести у тебя не хватает для полного кавалера. Понятно?
