Уже не один десяток километров прошла бригада, но не встретила пока ни одного японца. Это озадачивало всех. «В чем дело? Где же японцы?» — спрашивали друг друга бойцы, не зная, разумеется, что их направили в обход укрепрайона. Иволгин тоже не знал замыслов командования и ощущал некоторую растерянность. На митинге он вместе со всеми радовался, что подошел наконец долгожданный час. Вспомнил Шатрова: старый дирижер оказался дальновидным. Теперь командир взвода нетерпеливо ждал встречи с противником, чтобы скорее испытать себя: сумеет ли он как следует выполнить свои обязанности? Ведь он единственный в батальоне участник минувшей войны и должен показать подчиненным, как надо бить врагов. Беспокойство усиливалось еще и потому, что командир бригады оказался его старым знакомым. Разве можно перед ним ударить лицом в грязь!
В его воображении рисовались картины боев в горных ущельях и на скалистых кручах. Перед глазами вырастали хитро замаскированные доты, которые он блокировал со своими автоматчиками, противотанковые рвы, которые он вовремя обнаруживал и тем самым спасал танки. Словом, мысленно он воевал вовсю, а наяву вроде бы находился просто на учебном марше. И от этого казалось, будто его обманули.
В полдень, когда танковая колонна взобралась на лесистый косогор, с севера донесся одиночный пушечный выстрел. За первым послышался второй, третий.
Иволгин в бинокль посмотрел на синеющие вдали горы. У их подножия виднелись строения, чернели груды каменного угля, тянулась цепочка тополей. Там, вдоль железнодорожной линии, продвигался передовой отряд стрелковой дивизии и наскочил видно на заслон. «Может быть, нас бросят на выручку?» — с надеждой подумал он. Но тут же засомневался: у соседей два дивизиона артиллерии на мехтяге, дюжина самоходок, противотанковые батареи, «катюши». Вряд ли они запросят помощи.
Рядом остановился командирский танк. Волобой вызвал по радио командира отряда.
— С кем воюешь? — спросил он. — Может, помочь? Ну, валяй сам. Было бы предложено...
Иволгин снова приник к биноклю, увидел вынырнувший из-за края высотки эшелон. Поезд шел, видимо, из Халун-Аршана к разъезду. Попыхивал дымком паровоз, катились за ним темно-коричневые вагоны. Грянул орудийный залп. Вагоны окутало густым, стелющимся по земле дымом. Эшелон остановился. Чаще захлопали орудийные выстрелы. Потом стрельба постепенно начала стихать.
К вечеру бригада Волобоя, обойдя Халун-Аршанский укрепрайон с юга, остановилась у отрога Хингана на привал. Неподалеку поблескивало поросшее осокой озеро, торчали из воды стебли камыша. Пахло торфяной гнилью. От озера тянулась узкая полоска чумизы, а за ней помигивала редкими огоньками баргутская деревушка, оставленная без боя эскадроном маньчжурских войск.
Бойцы падали на траву не чуя под собой ног, вытряхивали из ботинок и обмоток сгустки белесого солончака, переобувались, протирали автоматы. С севера, от разъезда, изредка доносились орудийные выстрелы. Край темного неба порой озаряли малиновые огненные вспышки.
— Это «катюши» смолят самураев, — догадался Посохин.
Чтобы спастись от комаров и мошкары, Поликарп разжег хитрый костер без пламени. Топором он раскромсал раздавленную гусеницами танков доску. К запаху перегоревшей солярки примешивался приятный горьковатый дымок от затлевшей древесины. От кухни потянуло разваренной кашей.
— Доску-то зачем изрубил? Чай, пригодилась бы, — упрекнул Посохина ефрейтор Туз.
— Доска, паря, дело наживное, человек дороже доски, — ответил Поликарп, уселся поудобнее и достал трубку. — У нас в Чегырке в войну такой был случай. Морозы стояли несносные, а топить печки бабам нечем: лесу близко лет. Прослышал про ту беду мой кум Северьян. И пишет с фронту письмо: «Раскатайте мою избенку, бревна раздайте вдовам, у которых детишков помногу. А мне, бобылю, она ни к чему». Видишь, как? Для людей фронтовик избы не пожалел.
Поликарп принялся проверять свои карманы. Чего только там не было! И табак, и кресало, и обрезки от алюминиевого котелка, и обломки от расчески, из которых он мастерил наборные мундштуки, меняя их потом на махорку; были там и патроны «про запас», и завернутые в газету сухари «про черный день». Сеня Юртайкин уверял, что у Посохина можно найти даже запасные части к лобогрейке. Оттопыренные карманы не украшали и без того далеко не атлетическую фигуру Поликарпа. Цыбуля грозился опустошить его карманы собственными руками, но все как-то не решался — щадил солдата.
К удивлению десантников, Поликарп устал в дороге меньше других. Он собирал хворост, подбрасывал его в костер. Только лицо у него сильно изменилось — опухло от комариных укусов.
— Эк тебя разнесло, голубь сизокрылый, — смеялся Юртайкин. — Ну, сам того пожелал. Ведь какую должность человеку предлагали: комендант Бутугура! Сиди себе на железном ведре да покуривай. Супругу выписал бы с ребятишками и зажил бы — кум королю, сват министру.
